О «тоске по дому» и «нулевой земле» Еганы Джаббаровой
Ничто так не болит, как утраченный дом. Он болит, как если бы все конечности разом оказались отрезаны, как вырванные зубы, как спазмы гортани. Стоит тебе немного отвлечься, как эта тоска накатывает словно паническая атака, часто она выжидает ночи, чтобы показывать тебе утраченное как арт-объект. Ты смотришь одно и то же кино, в котором тебе показывают все, что больше никогда не вернется. Детскую комнату, любимую игрушку, сбежавшую кошку, умершего попугая, погибшего брата, собственный дом.
«Ностальгия» — слово изначально медицинское. В конце XVII века его изобрел швейцарский врач Иоганн Хофер. Из греческих nostos (возвращение домой) и algos (боль, страдание) Хофер составил «ностальгию», чтобы описать «заболевание» швейцарских солдат, служащих вдали от дома, и студентов, уезжающих учиться в чужие города. Долгое время слово использовалось исключительно в контексте психиатрии и означало тоску именно по дому, по конкретному месту. XX век и развитие Memory Studies введут «ностальгию» в новый, философский и социологический разговор. Сегодня мы можем испытывать ностальгию по определенному периоду жизни, по людям, по ощущениям; «ностальгия» стала синонимом «скучания» в целом. В романе же Еганы Джаббаровой «ностальгии», напротив, возвращено ее исконное значение: «тоска по дому».
Больше всего на свете мне хотелось дома: самого простого архитектурного сооружения, предназначенного для жилья и имеющего стены, дверь и крышу. Маленького, пусть даже самого маленького на свете, но своего. Места, где кто-либо живет. Здания, жилплощади, жилища, domus-a. Не обязательно крепости, даже не крепости вовсе, не оборонительного, а сберегательного, поглаживающего, интимного, собственного. Чтобы в нем были свои стены и пол, которые не нужно ни с кем больше делить, чтобы в нем можно было ходить босиком и не закрываться изнутри в маленькой комнате, чтобы в нем можно было распаковать чемоданы и разложить книги.
«Terra nullius», «нулевая земля» — рассказ-роман-романс о многих людях и многих домах. Вышедший в 2025 году текст Джаббаровой вторит тенденциям современной литературы: он предельно неоднороден и нелинеен, посвящен памяти и семье, разбивается регулярными склейками-вставками с картинами, легендами и даже стихами Корана. Перед нами автофикциональный текст, но Джаббарова ведет два сюжета, чередуя главы. В одном, происходящем, вероятно, в 80-е, молодой парень Фарман из азербайджанского села в Грузии поступает в университет в «холодный уральский город» и покидает родное солнце и землю. В другом, скорее современном нам, героиня-повествовательница оказывается в состоянии «бездомья» после побега из родной страны от «страшного вируса»; она ищет новый дом и вспоминает дома старые. Первый сюжет — классический авантюрный роман о герое, его «испытаниях» и пути «из дома домой», второй — меланхоличные, поэтичные и довольно личные зарисовки о доме (домах). В конце же сюжеты переплетаются, семья Фармана оказывается на самом деле семьей героини (и самой Еганы Джаббаровой) по материнской линии, тоска по дому становится всеобщей, окутывает все и всех вокруг — включая читателя.
Каждую ночь мне снится этот момент: я оборачиваюсь — и передо мной книжный шкаф, рядом старинное трюмо с зеркалом, словно изнутри покрывшимся туманом, я не пытаюсь попрощаться с домом, потому что не понимаю, что ухожу навсегда.
Покидая один дом, ты всегда пытаешься найти новый. Так и героиня Джаббаровой, словно следуя за героиней «Своей комнаты» Вирджинии Вульф, хочет обзавестись своим домом и «наполнять его изо дня в день содержимым, как долму: вновь обрастать бокалами, панно, тарелками, плакатами, свечами, мебелью, книгами». В поисках нового своего дома она натыкается на дома чужие, путешествует от таблички «В этом доме жил писатель Эссад-бей по прозвищу Курбан Саид» к табличке «В этом доме жила Марина Цветаева». Она думает о сломе времени, о том, «что значит попасть в мясорубку истории», о причинах, по которым люди теряли и покидали свои дома.
Ты еще ничего не знаешь о том, как добываются дома.
И о том, как их покидают.
Что означают строчки британской поэтессы Варсан Шаир: никто не покидает свой дом, пока тот не становится пастью акулы.
Когда дом распахнет пасть, ты не успеешь даже выдавить помогите, ты упадешь в расщелину железнодорожных путей, прислонившись к тем самым дверям, к которым нельзя прислоняться. Он уже не будет им и станет оно: монстром из-под кровати, который пытается проглотить тебя не пережевывая.
Героиня решает: прежде чем найти новый дом, нужно проститься с прежними — даже теми, что уже, возможно, распахнули акулью пасть — и отправляется в бакинский дом, потом в грузинский дом, рассказывает о ненавистном стамбульском доме и о «чужих домах». О каждом доме будто сказывает сказку, ее язык и правда похож на язык прорицательницы-сказительницы из древних легенд. Эти сказки полнятся «непонятными» обычаями и правилами, «инородными» словами (Джаббарова вплетает в текст азербайджанский, немецкий, английский язык), «чужими» блюдами и нарядами — «чужими» для меня и своими для Еганы Джаббаровой и ее героини.
Это очень ритуальное действие: перебирать предметы, растения, вещи, которые принадлежат тебе. В этом столько власти и колониальности: желать, чтобы все отныне несло твое имя, чтобы все отныне было только твоим и умерло сразу после твоей смерти. Наверное, я относилась к дому как к продолжению себя самой, своего тела, сна и письма. Из всех мест, где я бывала, я обязательно привозила что-то домой: ковры, магниты, плакаты. И тогда они получали клеймо моего имени, становились моим продолжением, несли мой опыт и частички моего тела на себе.
Ее дома — это ее культура, ее взгляд на мир, ее понимание себя и ее «идентичность». В доме важны не стены и крыша, а возможность назвать его своим. Чужой дом, утраченный или покинутый дом — пасть акулы. Может быть, потому и «ничейный», «нулевой» дом-земля встречает читателя в конце романа.
Когда я читаю «Terra nullius», я думаю о своем доме и своих домах, о своей идентичности и своем взгляде. Думаю о том, как здорово, когда есть «место, которое можно наполнить собой: любимыми предметами, книгами и мебелью. Место, о котором ты заботишься, как о близком друге. Место, которое ты любишь. Особенно любишь в минуты снегопада или проливного дождя».
за привычными очертаниями белого мела,
обозначающего слово "дом", прячется новый запах:
сырости, сладкого теста, машинного масла, редкого табака, холодного зеленого чая, вонючего тофу, гнилых овощей
скажи мне, пожалуйста, что-нибудь на английском, русском, турецком: хочу распознать сказанное, расшифровать смысл, не подорваться на незнании
зной сменяется ливнем, потому что так положено в этом месте, выходишь, незамедлительно распознаешься как инородное тело, спотыкаешься о мир, становишься поперек горла, мимикрируешь под здание
сколько не мой обиталище, в нем все равно найдутся ящерицы и пауки: это их комнаты, напоминание азиатского бога,
то ли хозяйка медной горы подглядывает за сбежавшими, то ли драконы лижут языками стены и оставляют трещины
ходишь в черных туфлях с фениксом с одной стороны и с драконом с другой, спрашиваешь у местных:
оберегают ли локальные боги нерезидентов страны?
ты когда-то уехал в Россию,
чтобы обратить бедность и гладкие придорожные камни в будущее своих родителей:
оба они умерли без тебя
одинокими и напуганными свидетелями горной войны
ты говоришь:
возвращайся домой, слушай папу
ты начал видеть сходство во мне
в моем сиротливом одиночестве прошлого и будущего трудового мигранта
что сказать тебе, папа,
деньги нельзя обменять на потраченное время
они приносят вместе с собой
холодную кровать,
одинокий приём пищи,
родительскую старость,
слова сериальных персонажей,
болезни детей, кошек и собак,
очертания настоящих друзей в экране ноутбука,
тревоги любимых людей в голосовых сообщениях
они говорили, что будет легче или даже легко, но вместо этого камни под ногой превращаются в ракушки мидий скользят земля, притворяющаяся землей, говорит на неизвестном мне диалекте и я наблюдаю как жизнь моя тонкая словно волос лианы колышется на ветру, когда я тонула, то мечтала вернуться на землю а теперь думаю о том, как сладостна на вкус была та вода кусок сахара на голодный желудок в раскаленный полдень спрятанная от взрослых шоколадка неотчётливой формы материнская шекер-бура
чем бы хотелось мне стать? чулками, на которых висела Сань Мао в нутре тайбэйского госпиталя, мостом Мюлендамм, последним свидетелем жизни Анны Альчук, балкой, которая точно помнит, сколько весила Марина Цветаева, мостом недалеко от Даугавы, помнящим руки Аустры Скуини, противнем в духовке Сильвии Плат, целующим ее голову, камнем в кармане Вирджинии Вулф на дне реки Оуз автомобилем-последней пристанью Энн Секстон автомобилем-последней пристанью Айрис Чан снотворным, которое глотает обездвиженная Лиля Брик, снотворным, которое глотает напуганная Сара Тисдейл снотворным, которое глотает Тове Дитлевсен, снотворным, которое глотает Кобаяси Миёко, пристанью Диониса.
как пережить расставание с тем, с кем расставаться не положено?
в точке необратимого одиночества пахнет жареным чесноком,
люди говорят слова, будто мяукают,
пространство сжимается до маленькой-маленькой комнаты,
в которой тебе жить целый год
помимо тебя ее населяет геккон в ожидании добычи
помимо тебя стены тоже плачут протекающим кондиционером
весь мир это экран ноутбука, видеозвонок,
посмотреть на свою утраченную нормальность,
на свой устоявшийся быт из точки расстояния
сколько пить воды, чтобы возместить утраченный запас жидкости?
как пережить расставание с миром, в котором все было знакомо?
в котором не надо брать с собой гугл-карту?
в котором не надо ставить геометку, чтобы не заблудиться?
как жить, когда все, что ты знаешь, уничтожено?
как привыкнуть спать одному без кошки на теле и дыхания любимого человека?
как привыкнуть к миру, который совсем не знает холода и не говорит на твоем языке?
очень страшно в момент, когда еще не уснул, но почти засыпаешь
мир обретает ясность, слишком острые углы, непроизносимые вещи
слова встают поперек горла: убаюкивают только разговоры людей из ютуба
где то стекло, что разбивают в случае острой необходимости?
ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале.
