Вступление
«Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан»
Первое послание к Коринфянам, 13:12
8 октября 2026 года Нобелевскую премию по литературе получила Энн Карсон — канадская поэтесса, эссеистка, переводчица и исследовательница античности. Классические сюжеты отражаются и в ее творчестве: она может превратить крылатого монстра Гериона в современного подростка, страдающего от неразделенной любви. Может оставить пропуски в переводе древнегреческой поэтессы Сапфо, чтобы читатель заглянул в пустоту времени. А может превратить зал людей, пришедших на ее выступление, в импровизированный греческий хор.
В этом материале я не буду объяснять, почему Энн Карсон дали Нобелевку (так как лично я пока ещё ни одной не вручила). К тому же Шведская академия это уже довольно ёмко сформулировала: «за смелое и изобретательное творчество, в котором Энн Карсон предложила современной литературе новые формы, созданные в игривом диалоге с классической традицией».
Мне же хочется порассуждать о прозрачности стекла и о нашем отражении в нем. О форме эссе и об отсутствии формы. Может быть, о праве женщины на безумную любовь? Или хотя бы на услышанное горе. В общем, об одном из главных произведений Карсон — «Стеклянном эссе».
Внежанровость как жанр
«Стеклянное эссе» впервые вышло в сборнике Glass, Irony, and God («Стекло, ирония и Бог») в 1995 году.
Мы можем попытаться ухватить сюжет, но так ли он важен? В начале произведения рассказчица переживает расставание с мужчиной по имени Лоу. Она отправляется навестить мать, которая живёт одна на севере, и берёт с собой собрание сочинений Эмили Бронте. Всё смешивается. Мы пытаемся разглядеть размытые образы, проникающие сквозь стекло.
Наверное, это можно назвать длинной поэмой, но определить жанр произведения, которое сама Карсон называет эссе, довольно сложно. Здесь переплетаются исповедальная лирика, литературоведческий анализ, почти дневниковые записи и разговоры с матерью.
Мне кажется, сама попытка окончательно определить жанр «Стеклянного эссе» противоречит его устройству. Внежанровость — как жанр. Но человечеству, конечно, необходимо дать название и определение всему – в том числе вещам, у которых не должно быть названий и определений. Например, отсутствию, пустоте или тишине. Никому, ничему или нигде. Так и здесь мы стремимся называть это «гибридным жанром» или «лирическим монтажом».
Будто мы все были погружены в атмосферу стекла.
Время от времени отдельная реплика проникает сквозь стекло.
Налог на натурную съёмочную площадку.
Здесь и далее «Стеклянное эссе» Энн Карсон цитируется в переводе с английского Гали-Даны Зингер.
Источник: TextOnly.
Обращение к классике
Каждый раз, приезжая к матери, я чувствую, что превращаюсь в Эмили Бронте.
Этой весной я переживала очередное расставание (как и, скорее всего, еще миллионы женщин в это же время). Когда я плачу, мне нравится думать о том, сколько еще людей на свете плачут в этот момент. И почему-то меня тогда тоже очень утешал «Грозовой перевал» Эмили Бронте, потом «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте. В какой-то момент мне показалось, что теперь я читаю только книги, написанные женщинами. И мне это, в целом, нравилось.
Почему это было так важно? Может быть, потому что ощущение неизменности страданий и женского опыта, понятность этих невыносимых чувств, знание, что они не могут затеряться в веках, – все это оказывается исцеляющим.
Рассказчица Энн Карсон обращается к тому же:
Прежде я не бывала влюблена. Это похоже на катящееся под откос колесо. Но рано утром, пока мать спала, а я была внизу, читая ту главу «Грозового перевала», где Хитклифф держится за решетку в грозу и шепчет в рыданиях: «Входи! Входи же!» — призраку возлюбленной, я упала на колени на коврик и тоже зарыдала. Эта Эмили знает, как вешать щенков.
«Грозовой перевал» с трудом вписывался в представления о женской литературе своего времени. Героини Бронте не были ни образцами добродетели, ни исключительно невинными жертвами обстоятельств. Они могут быть безумны, жестоки, эгоистичны. Они могут причинять своей любовью боль.
Эмоция не должна быть красивой. Чувство может быть навязчивым. Я могу быть непоследовательной.
Я думаю, что это безумство заслуживает более бережного отношения со стороны читателя. И Энн Карсон это воспроизводит.
Ужасно было наблюдать, как любовь между Лоу и мной превратилась в двух диких зверей, грызущих и жаждущих друг друга ради какого-то иного голода.
Хотя мать героини только скажет ей:
Не очень-то тебе помогает эта психотерапия, верно?
Тебе не удается его забыть.
Героине «Стеклянного эссе» придется оправдываться и перед читателями: «Мне мучительно это записывать, я не любительница мелодрамы». Чтобы позволить себе говорить о сильных чувствах, необходимо сначала продемонстрировать, что ты осознаешь их чрезмерность.
Мне кажется, что красивая безумная любовь часто остается прерогативой мужских персонажей. Им можно раскапывать могилу возлюбленной, стоять под окнами, петь серенады, останавливать поезда и самолеты, лететь в другой город. Мне почему-то нельзя. Женское страдание оказывается удобнее описать через слабость, зависимость или истеричность. Но вот о нем пишет Эмили Бронте. О нем пишет Энн Карсон. О нем пишу я.
Карсон, впрочем, интересуется не только способностью Бронте изображать любовь, но и яростью, с которой та пишет о человеческих отношениях:
Но поэзия показывает нам следы более глубокого объяснения.
Как если бы ярость могла быть призванием некоторых женщин.
Можно быть яростной. Можно бесконечно долго плакать из-за одного мужчины. Можно не плакать. И не нужно ничего исправлять.
Тема памяти
Ты слишком много помнишь, сказала мне мать недавно. Зачем за всё это держаться? А я сказала: «Где мне все это записать?»
Другой важной темой у Карсон становится память. И мне нравится, что «личная память» здесь не менее важна и ценна, чем коллективная. Для Карсон не важен «масштаб» воспоминания – случайная фраза, расставание, печаль – все может быть описано. Нет важной или неважной «памяти». Но есть письмо – способ ее выражения.
Наверное, самое тяжелое в потере любимого — смотреть, как год повторяет свои дни
Память несправедлива. Прошлое не возвращается, но продолжает жить в настоящем. Один апрель просвечивает сквозь другой. Через стекло можно что-то увидеть, но нельзя потрогать.
Но я благодарна Энн Карсон за то, что она не утверждает, что письмо и наблюдение терапевтичны. Да, записывать все это – откуда вообще взялась мысль, что от этого становится легче? Эти записи скорее просто неизбежны:
Я перестала рассказывать своему психотерапевту про Обнаженных, когда поняла, что у меня нет ответа на ее вопрос: «Зачем продолжать наблюдать?» Некоторые люди наблюдают — вот всё, что я могу сказать. Больше некуда идти, нет уступа, на который можно было бы забраться.
Также можно было бы ответить и на вопрос «Зачем продолжать про это писать?». Некоторые люди пишут – вот всё, что я могу сказать.
Внимательность и солидарность
При этом Карсон очень бережна и внимательна к своим героиням. А ее героини внимательны друг к другу.
Здесь нет идеализированной солидарности. Мать и дочь могут спорить, раздражаться и иметь совершенно противоположные взгляды:
Ты говоришь, что женщины заслуживают быть изнасилованными,
потому что в рекламе Sears
слишком открытые купальники? Мам, ты серьезно?
С огромной высоты на меня снисходит хрупкий факт:
моя мама боится.
Этим летом ей исполнится восемьдесят.
Гораздо более важным становится понимание. Никто не должен приходить к консенсусу, но заметить и разглядеть друг друга — вот еще одна форма солидарности.
Размышляя об Эмили Бронте, Карсон обращает внимание на необычное написание слова whacher в её стихах. В русском переводе Гали-Даны Зингер оно становится «ноблюдателем»:
Она была ноблюдателем.
Она ноблюдала Бога и людей, и ветер на пустоши, и распахнутую ночь
Быть ноблюдателем — это не выбор.
От этого некуда скрыться,
никакого уступа, на который можно было бы взобраться.
Ноблюдение – тяжкая участь поэта. Оно не всегда приносит облегчение и тем более не может быть выбором. Но оно рождает внимательность.
Внимательность к миру может оказаться почти невыносимой, но благодаря ей мы постепенно друг друга разглядываем. И наше стекло проясняется.
Сквозь тусклое стекло
В библейской строке, которую я вынесла в эпиграф, тусклое стекло — это зеркало, дающее несовершенное отражение. Мы видим лишь отчасти и не можем быть уверены, что правильно понимаем увиденное.
Мне кажется, это подходящий образ для разговора о Карсон. Читая Эмили Бронте, её рассказчица отразится в ней. Читая Энн Карсон, я отражусь в мутном стекле Энн Карсон. Читая мое эссе, отразитесь ли вы в нем? Бесконечный лабиринт зеркал и отражений. Такой вот литературный процесс. Заслуживающий Нобелевской премии.
ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале журнала.
