Со стороны может показаться, что существующие в церковной среде произведения искусства оставались неизменными на протяжении как минимум нескольких сотен лет. Это неудивительно: для настолько укорененного в традиционализме института даже малейшее изменение общепринятой нормы — огромный шаг. Мы попросили художника-иконописца Игоря Каплуна рассказать о том, какими силами этот шаг дается тем, кто готов экспериментировать со святым.
Художник, если он действительно художник, всегда сталкивается с непониманием, отрицанием или нападками на свои работы. Дело здесь предельно понятное — художник создаёт что-то новое, а новое всегда сложно для восприятия. Так всем известные Рембрандт, Тёрнер, Мане, Пикассо, Матисс или Ван Гог при жизни зачастую оставались не только не поняты, но даже осмеяны. Это нормальное сопутствующее работе художника поведение публики: смотреть и не понимать. Гоголь в своем “Портрете” и вовсе предостерегал об опасности одобрения зрителя — а знакомый мне исследователь древней иконы Адольф Овчинников советовал каждый год перечитывать бессмертную повесть Николая Васильевича.
Если же говорить про “наших баранов” — церковное искусство — то в отличие от искусства светского, уже привыкшего к эпатажу и художественным экспериментам, здесь градус непонимания или возмущения при виде нового прочтения того или иного образа повышается в разы. Отчасти это объясняется тем, что церковное искусство продолжает следовать ряду негласных правил, в соответствии с которыми иконописец — лишь “проводник догматов церкви”, а икона — в первую очередь “религиозный объект, помогающий в молитве”. С таким подходом иконописец в каком-то смысле превращается в изготовителя сувенирной продукции: стандартной и лишенной характера, но по этому же набору причин совершенно не рискующей ни обидеть, ни насторожить.
В нашей новейшей истории развитие этого вектора в церковном искусстве можно проследить с 90-х годов. Примерно в этот период чтобы восстановить традицию иконописи, прервавшейся или как минимум ушедшей в подполье на время советского эксперимента, художниками были взяты за основу иконы XV, XVI и XVII веков. Вероятно, с мыслью о том, что главное — начать, а дальше видно будет. Но, как и многие другие вещи в этом мире, такой подход оказался палкой о двух концах. С одной стороны, через некоторое время действительно появились иконописцы, не просто копирующие древние иконы, но и привносящие в них свое художественное видение. А с другой — успело сформироваться консервативное зрительское восприятие, требующее, чтобы изображения, к примеру, Бога или святых, и дальше оставались точь-в-точь такими же, как и были.
Что ж, делать нечего, хочешь писать по-новому — получай. Когда в привычные образы оказываются включены твои авторские идеи, готовься, что на тебя обрушатся с критикой: от обвинений в кощунстве, богохульстве, наплевательском отношении, желании обидеть или надругаться над святым — и вплоть до оскорблений. Оно и понятно: путь поиска приводит к новому, которое зачастую этой же новизной и отталкивает, и пугает, и вынуждает ненавидеть. А если это еще и касается Бога, который для человека верующего — самое ценное, что только может быть, то непонимание, страх и агрессия усиливаются в разы.
Скажу про себя: мне кажется, что Бог все равно для каждого человека свой, и каждый переживает его по разному, поэтому логично, что икона (как слово отдельного иконописца о Боге) не может одинаково нравиться всем. Кому-то будет ближе один образ, кому-то другой; кому-то одна школа, кому-то — другая. Здесь есть невероятное пространство для диалога, и вдумчивый зритель, даже если ему не нравится работа, может очень многое дать художнику: оценить колорит, композицию, форму или пространство. Но, к сожалению, в подавляющем большинстве случаев конструктивного обмена мнениями не получается, а коммуникация вокруг того или иного нового образа в очередной раз превращается в шквал обвинений.
Тут можно только повторить: это нормально, так быть и должно. Как правило, наиболее критически настроенные зрители — это люди церковные, стремящиеся оградить церковь от чего-то нового и потенциально опасного. Это парадоксальным образом и закономерно, и странно. Что эта изощренная язвительность или циничный хейт дают церковному искусству? В моем понимании — только стагнацию, а в перспективе даже и упадок. Если мы хотим развития, то нужно не только снисходительно позволять художникам отправляться в “свободное плавание”, но и быть готовыми к тому, что образы, с которыми они вернутся, могут отличаться от тех, что мы себе придумали, сидя в ожидании на берегу. Может быть, когда-то так и будет.
Но пока что все видимо останется по-старому: возвращаешься с новым — богохульник и нарушитель. В лучшем случае. Или привычное: “Мазня мазней… Выкинь кисти, зачем ты этим занимаешься…” Настолько привычное, что мне даже с этим комфортно, я творческие хейт-комменты люблю: иногда нет-нет, да наткнешься на настоящий перл, достойный какого-нибудь сборника, хотя и их все меньше последнее время. Видимо, в этом и цель — чтобы все попроще было: и иконы, и критика. Тогда можно будет и то и другое с помощью ИИ штамповать. А если цель другая, и мы хотим искреннего и оригинального, то может напряжемся, чтобы когда в следующий раз увидим новое, не кричать сразу по привычке: ” Нам пикассы и матиссы не нужны! Идите в другое место самовыражаться!..”
ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале журнала.
