С 12 по 14 сентября в Москве пройдет ярмарка современного искусства Cosmoscow — главное арт-событие осени. О некоммерческой программе фонда, состоянии рынка и различиях между московской и петербургской сценами мы поговорили с Алексеем Масляевым, куратором Фонда поддержки современного искусства Cosmoscow.
Это интервью приурочено к ярмарке Cosmoscow. В этом году я поеду туда впервые, до этого бывала только на петербургских ярмарках. К чему мне готовиться? Можете дать небольшое напутствие?
Я бы сказал, что ваши ожидания должны быть обусловлены количеством и интенсивностью происходящего, с которыми вы столкнётесь.
Ярмарка как событие предполагает очень большую событийную и визуальную плотность. Надо учитывать и социальный аспект — насколько вы чувствительны к большому количеству людей. Опыт показывает, что в дни, когда ярмарка открыта для широкой аудитории, динамика циркуляции публики по стендам очень высокая. Это, конечно, затрудняет комфортное взаимодействие с искусством.
Я бы посоветовал заложить побольше времени для расслабленного фланирования и сконцентрироваться не столько на том, всё ли искусство вы успели посмотреть, сколько на получении впечатлений. И искать эти впечатления в разных форматах. В том числе я бы посоветовал заглянуть за впечатлениями в некоммерческую часть ярмарки, за которую ответственен фонд Cosmoscow и куратором которой я являюсь.
В отличие от насыщенной ярмарочной московской жизни, в Петербурге вариантов немного: Port Art Fair и ярмарка в «Третьем месте», под вопросом ещё 1703 — их я бы пока оставила за скобками. Что можете сказать об этих ярмарках и можете ли сравнить их с московскими?
Как раз присутствие в этом списке 1703 несколько усложняет анализ.
Я не хочу звучать в высокомерно-снобистском ключе и оговорюсь, что такого содержания в моем ответе нет. Но ярмарки и на «Севкабеле», и в «Третьем месте» в большей степени можно описать термином «маркет», нежели «ярмарка» в конвенциональном значении. И это даже не о масштабе события, а скорее о составе работ, формате презентации, ценовой политике и статусности. Наиболее наглядно это проявляется в том, что на Cosmoscow не бывает индивидуальных стендов художников, уровень взаимодействия ярмарки – межинституциональный.
Я не говорю, что что-то из этого хорошо и правильно, а что-то, наоборот, плохо и ошибочно». Речь исключительно про разные форматы этих событий. Событийный план Петербурга более ориентирован на молодое поколение, и ярмарки Москвы и Петербурга сложно сравнивать — они за счёт своего формата должны описываться и восприниматься по-разному.
А если мы включим сюда 1703?
Если оценивать масштаб, то Cosmoscow более объёмная и более комплексная платформа, нежели 1703. Добавьте к этому профессионализм и опыт команды, и вы получите институцию, с которой невозможно конкурировать в России. Может ли 1703 приобрести сопоставимый масштаб в краткосрочной перспективе? Я не знаю, наверное.
Можно я тогда уточню про ценовую политику. Blazar, например, очень сильно отличается по ценнику от Cosmoscow — получается, он тоже больше похож на маркет?
Я в принципе не очень склонен к подобным аналитическим построениям, и для меня нет большой проблемы, как это с точки зрения формата именовать. Blazar является всё-таки составляющей большой ярмарки и как её сателлит вполне убедителен: социальные связи, платформа для старта, видимость.
В этом плане Blazar и можно сопоставлять с PAF или «Третьим местом» — через непосредственный фокус на молодом искусстве.
По ощущениям и некоторым сплетням, в Петербурге работы продаются хуже, даже при том что ярмарки становятся лучше, красивее и всё более посещаемыми. Про тот же Port Art Fair — в этом году у них было 12 тысяч человек за три дня. Я несколько раз слышала мнения о том, что само по себе петербургское искусство — «непокупабельное», то есть коммерчески неуспешное. По-вашему, чем можно объяснить низкий уровень коммерческой вовлечённости?
Ваш вопрос не совсем однозначный, потому что искусство, не востребованное на рынке, может быть на самом деле очень хорошим искусством. Оно может быть неинтересно с коммерческой точки зрения просто ввиду того, что система находится на таком этапе или её формируют такие тренды, которые не втягивают в коммерческое поле определённое искусство. И это искусство не плохое, но невидимое для арт-рынка. Одновременно с этим искусство может быть и просто-напросто плохим и, даже вписываясь в тренды, не находить своего покупателя.
Московский музей современного искусства на Петровке регулярно проводит выставки, связанные с его коллекцией.
Этот выставочный проект предполагает авторский взгляд на собрание, которым владеет музей. Выставки курируют приглашённые специалисты, и куратором одной из таких выставок выступал Дмитрий Озерков. Когда я только зашёл в первый зал, я практически наверняка мог сказать, что выставку делал человек, представляющий петербургскую художественную сцену. Можно было догадаться, даже не зная, кто является куратором, потому что на выставке преобладало искусство традиционное и по образности, и по форме.
Мне кажется, что это любопытный момент. В моей голове есть устойчивая ассоциация петербургской художественной жизни с традицией классического искусства. Мы все понимаем, что с точки зрения профессионализации оттачивание технических навыков необходимо, но это все же не объясняет консервативную медиум-специфичную однозначность. Когда живописец — всегда живописец, график — всегда график, скульптор исключительно через скульптуру определяет свою деятельность.
Петербургская арт-сцена как будто сама создает себе сложности, ведь сегодня художественная практика скорее предполагает поиск формы и средства воплощения для идеи, которая захватила художника, а не следование исключительно одному наработанному техническому инструментарию. И неважно, приобретён он в Академии художеств, институте или при просмотре роликов на YouTube.
Странным образом эта пленённость наследием классического искусства сосуществует с трэш-эстетикой, в которой тоже нет ничего заведомо неприемлемого.
Есть прекрасные примеры произведений, которые можно охарактеризовать как DIY- или самодеятельное искусство, то есть выполненное из крайне скудных материалов и технических умений. Например, замечательная художественная группировка «ЗИП», которая всю свою практику построила на визуальности не очень коммерчески ориентированной. При этом описывать «ЗИПов» исключительно через некоммерческую деятельность было бы ошибкой. По подходу и заложенным в работах интенциям это искусство, которое не пытается зрителя или потенциального покупателя обаять, «ЗИПы» в своей практике не стремятся быть привлекательными в конвенциональном ключе. И при этом находятся люди, которые ценят их искусство, поддерживают и покупают.
Если мы заговорили о поддержке — что вы можете сказать в разрезе молодых художников в Петербурге? Есть ли здесь те, на кого можно положиться в этом вопросе? Много раз слышала: в Москве вариантов предостаточно — резиденции, гранты, конкурсы, целыми днями можно сидеть и заявки заполнять. По-вашему, как с этим обстоят дела в Петербурге?
Предварительная оговорка при ответе на этот вопрос: я у меня есть личные симпатии к Limonov Art Foundation. Я сотрудничаю с основателем фонда Сергеем Лимоновым и являюсь заинтересованным лицом. Однако это сотрудничество позволяет мне видеть, как выстраивает свою деятельность фонд и какие формы поддержки художникам оказываются.
Limonov Art Foundation является примером того, насколько комплексно и внимательно такая институция, как фонд, может взаимодействовать с художником на разных этапах его карьеры: и когда художник совсем-совсем молод и только начинает свой профессиональный путь, и когда художник уже приобрёлимя и более-менее заметен на художественной сцене. Пожалуй, мэтров, уже вписавших себя в историю отечественного искусства, в круге авторов LAF пока что нет. Но сам подход, который фонд использует, позволяет в полушутливой форме сказать, что наверняка художники из этого круга до стадии мэтров дойдут.
И среди галерей определённо есть ряд институций, которые художников поддерживают, но я бы в первую очередь упомянул не канонические галереи, а сообщества и коллективы, которые в том числе заходят на территорию галерейного бизнеса. Это PARAZIT и галерея SOBO.
Является ли Москва более привлекательным местом реализациидля молодого автора? Мне сказать сложно, хотя бы потому, что даже при большем количестве возможностей и видов поддержки, это количество не всегда оказывается тождественным качеству. Впрочем, я вряд ли смогу продвинуться в этом рассуждении дальше количественного сопоставления.
Есть ещё один раздражающий миф про петербургское искусство — будто художникам деньги вовсе не нужны, и они сами отказываются от предложений галерей и фондов, чтобы ночевать в подвалах Дыбенко. Что вы об этом думаете? Встречались ли вы с таким в своей работе или бог отвёл?
Вы описываете очень романтический образ художника – художника-творца, гения который отгородился от окружающего мира на многие дни и месяцы, чтобы создавать «Искусство» с большой буквы.
Этот образ художника является мифотворчеством и социальным конструктом, который плотно встроен в культурный ландшафт Петербурга и идет рука об руку с культом высокой культуры, которую нужно беречь и охранять, чтить и уважать.
По настоящему интригует вопрос о том, кто заинтересован в поддержании этого образа и таких представлений о художнике и ее_его практике? Может быть, институции, которые, вовлекая художника в свои проекты, не считают обязательным платить художнику гонорар? Они аргументируют это статусом институции, дополнительным вниманием к автору со стороны большой аудитории, пиаром, значимостью самого художественного события, с которым даже просто соприкоснуться – уже большое достижение. Конечно, всё это замечательно и прекрасно, но это не снимает вопрос оплаты труда, которую, вообще-то, любая работа предполагает. Я, конечно, против подобных представлений. И если они встречаются в Петербурге, я надеюсь, что они всё-таки стремительно изживают себя.
А вам встречались кейсы, чтобы это был одновременно и романтический персонаж, про которого вы говорите, но при этом хороший художник?
Я знаю точно одного автора такого типажа — это Грехт. Причем давно знаю, не будучи знакомым с ним лично. В своё время на меня большое впечатление произвели его графические работы. Это были листы с очень внимательным к деталям и высоким техническим уровнем исполнения, увлекающие странной драматургией происходящих там событий, которые были завязаны на определённой образности — фигуре солдата и символическом плане, связанном с этой фигурой.
Меня впечатляет траектория от этих давних графических работ до большой персональной выставки, по сути тотальной инсталляции (прим.: выставка «Сказка. Сон» в помещении Limonov Art Foundation на заводе им. Степана Разина). И тот факт, что представители петербургской художественной сцены, находясь на персональной выставке автора, не знают, присутствует ли сам автор на ней, — красноречивый признак «особости» этого художника с точки зрения публичности.
Совсем недавно ушла из жизни Аня Жёлудь, и я думаю, что Аня Жёлудь тоже была примером художника, который не очень вписывается в стандартную социально активную модель. Я имею в виду ту модель, когда художник должен много коммуницировать и часто вступать в социальные взаимодействия только лишь потому, что это важный инструмент продвижения и построения карьеры. Аня, пожалуй, этой схеме не очень соответствовала.
Подобных художников наберётся какое-то количество, но это будут всё равно исключения из общего правила, а общее правило и негласная инструкция сводится к готовности инвестировать своё время и силы в коммуникацию, в построение отношений.
Если отбросить всё то, о чём мы говорили, и начать сначала: петербургское искусство действительно чем-то настолько особенное или всё же есть в этом заявлении снобизм, миф и фантазия?
Такая постановка вопроса дистанцирует вас от предмета – профессионального поля, с которым мы связаны. Ведь являясь его частью, мы как раз и занимаемся созданием мифов, вне зависимости от того, обсуждаем ли мы Москву, Петербург, Краснодар, Екатеринбург или Владивосток.
Мифологическая конструкция, связанная с той или иной локацией, — это важный инструмент культурной жизни. Это поиск особенностей, исключительности, которые выделяли бы место среди прочих и сообщали: «посмотрите, как здесь интересно». Петербург в этом плане не отличается от любого другого города и строит свою идентичность, опираясь на вымышленные представления о городской среде, людях, его населяющих, и культуре, которую эти люди создают.
А вот насколько убедительным оказывается этот миф – любопытный вопрос. Резонирует ли он с общесоциальными и политическими процессами или с глобальной культурой? Воплощенный в высказываниях, проектах и событиях, воспринимается ли он созвучным сегодняшнему дню? Совпадает ли он с нашим ощущением момента, эпохи, духа времени?
Но получается, что может и не совпадать. Нет ли такого, что вот этот петербургский «особенностный» и снобский миф «тормозит»?
Как и любое другое мифологическое повествование: оно может очаровывать вас, может быть нейтрально встроено в культурную идентичность, как данность, скрепа, а может и отталкивать, и отворачивать от себя.
ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале журнала.
