Распятие, вплавленное в амальгаму из детских игрушек, миленьких пони, ярких блестящих бусинок, искусственных растений, ножей и пластиковых шприцов. Что это? Богохульство, насмешка над современным искусством, ироничное высказывание или приглашение в детство? Большая фиолетово-желтая антропоморфная фигура с нелепым лицом в белой кривоватой футболке и с плохо затянутым ремнем. А это? Очередная работа, сделанная на хайпе текстиля, переосмысление телесности или воспоминание из прошлого? Огромный динозавр в человеческий рост, поющий в караоке: банальная игра со зрителем или реинтерпретация автотюна?
Работы Hypernormalisa, Терезы Ротэ и Мониры аль Кадири я впервые увидела на выставке Cute Escape, открывшейся весной этого года в городе Эрфурте, в самом сердце Германии. После выставки мой недолюбливающий современное искусство друг пожал плечами и вынес вердикт: «миленько, только как будто немножко китч». Что само по себе – успех, ведь выставка так или иначе исследует концепт миловидности и китчевости. На протяжении следующего полугода на всех последующих выставках я наблюдала всё больше и больше работ, которые можно описать словами моего простодушного друга. Потому и задумалась, когда «миленько, только немножко китч» – круто, а когда нет. И что такое вообще китч в XXI веке?
Kitsch – это плохо
Итак, допустим, такое милое искусство – кринж, а точнее китч. Китч, от немецкого Kitsch (халтурка, безвкусица, «дешёвка»), – это пухловатые садовые гномики, картины Боба Росса, тревел-магнитики и симметричные, но довольно уродливые вещи. В общем, китч – антоним настоящего искусства: он не подлежит интерпретации, повторяет то, что зрителю уже известно, легко воспроизводится. А ещё к китч-предмету зритель моментально испытывает определённую эмоцию, будь то умиление, радость или ностальгия, которую он так же быстро может различить. Китч – это, по сути, эмоциональная сентиментальная бомба, своеобразная порнография, которая отсутствие глубокого смысла или оригинальных идей оправдывает сильным эмоциональным всплеском у зрителя. Однако разве вызывать эмоции – не одна из функций искусства?
Термин «китч» возник в конце XIX – начале XX века как культурное проявление индустриализации и урбанизации. Крестьяне, переехавшие из деревень в города, потерявшие вкус к народной культуре, научившиеся читать и писать, заскучали и стали требовать хлеба и зрелищ. Так появился китч.
И здесь уже появляется странная деталь: получается, что китч – это искусство с более низким порогом входа, которое создано для определённого класса – рабочих, объединённых одним доходом, уровнем жизни и, согласно критикам, одним отношением к искусству. И именно их выбор – выбор милых ангелочков и раскрашенных тарелочек – есть китч и мещанство. Но тогда и барочные ангелы, и произведения декоративно-прикладного искусства – китч? Или это ступень развития классического искусства?
И чем тогда барочные ангелы отличаются от китчевых
– не тем ли, что китчевые производятся массово, из дешёвых материалов и для бедных людей, а барочные – подороже, для богатых?
Один из главных критиков китча, американский эссеист Клемент Гринберг, в погоне за определением настоящего высокого искусства действительно отменил живопись реалистичную и подражательную. Будучи формалистом, он считал вершиной искусства абстрактный экспрессионизм – то есть картины Джексона Поллока или Морриса Луиса. По Гринбергу, после изобретения фотографии живопись должна была сосредоточиться на чистой форме, своих уникальных качествах и инструментах.
В своём эссе «Китч и авангард» 1939 года Гринберг, например, делает выпад в сторону нашего всенародно любимого Репина.
Гринберг рассуждает о выборе советского рабочего: почему тот выбирает батальные сцены китчевого (!) Репина вместо авангардного Пикассо.
Критик считает, что Репин переваривает искусство за зрителя и обеспечивает ему короткий путь к удовольствию.
Получается, классической живописи можно и нужно обращаться к репрезентативному и понятному изображению, но для современной это недопустимо. Однако ведь и Репин никогда не писал батальных сцен! Гринберговская критика китча сама становится китчевой и к тому же является политически мотивированной. Так, беспредметность абстрактного экспрессионизма, движения, распространённого преимущественно в США, тесно ассоциируется с гражданской и индивидуальной свободой, демократией, а предметность же связана с социалистическим реализмом и коммунистическими странами, ака тоталитарным искусством.
Китч снова описывает не столько искусство, сколько людей, которым это искусство должно нравиться. По сути, сказано, что китч – искусство для бедных и живущих в коммунистических или фашистских странах людей. Но разве всё реалистичное искусство – это пропаганда? Разве всё советское искусство – соцреализм? И не в любви ли к безделушкам и мещанским радостям единственно проявляется личная свобода советского человека, не имеющего никакой собственности?
Kitsch – это хорошо
В 1977 и 1978 годах Энди Уорхол, по одной старой доброй русской традиции, повадился ходить в общественные нью-йоркские бани. Бродя по жарким душным помещениям, Уорхол искал мужчин и приглашал их в своё ателье. Мужчины приходили, снимали штаны и мочились на холсты, покрытые толстым слоем медной краски. Из-за реакции окисления разводы мочи всё больше и больше становились похожими на капельную живопись Поллока. На смену абстрактному экспрессионизму уже давно пришёл поп-арт.
В неолиберальном мире продукты широкого потребления стали больше, чем просто продукты. Это, по сути, фиксирует в своих работах Энди Уорхол. Консервные банки при господствующем консьюмеризме обретают статус почти культовых объектов. Китч становится неотъемлемой частью поп-арта, а в 1970-х – вообще ведущим приёмом постмодернизма. Кажется, у искусства пропадает цель быть недоступным. И китчем теперь мы бы назвали не комиксы и картины Роя Лихтенштейна, а нелепые детские игрушки, преимущественно китайского производства, и цветастые календарики.
После «Заметок о кэмпе» Сьюзен Сонтаг китч был и вовсе полностью легализован в искусстве. Кэмп с его сочетанием несочетаемого, излишним эстетизмом и экстравагантностью полностью отрицал смысл, принося саму форму в жертву стилистике. Кэмп сделал дурной вкус – тот самый китч – ещё более концептуальным. Взгляните на того же самого Джеффа Кунса!
Границы китча постоянно раздвигаются, но что-то всегда будет названо китчем в негативном смысле. И, более того, каждый определяет границы китча для себя сам. Я предпочитаю даже самую страшную безвкусицу не называть китчем – ведь если поместить объект в определённый контекст, выразить к нему своё отношение, чуть-чуть покрутить его и повозиться с ним, то он вполне может стать искусством. Другое дело, что манипуляции эти обязательны. Сергею Курёхину нужен был импульс, мысль, чтобы фарфорового слоника превратить в лекарство от героизма.
Kitsch – это китч
Что было искусством, может стать китчем, а что было китчем, может стать искусством. Кажется, кошмары теоретиков стали реальностью. По сути, разделение целого понятия искусства на «низкое» ака китч и «высокое» ака искусство вообще лишает это самое «высокое» искусство некоторых важных функций. Например, упрощённого контакта со зрителем, приносящего ему радость всего лишь от красоты увиденного. Сам принцип разделения уж слишком схож с разделением классовым: в определении чего-то как «высокого» искусства, а чего-то как «низкого» заметен снобизм.
С другой стороны, даже искушённому зрителю сложно представить, что просто ярко и безвкусно нарисованный пейзаж, продаваемый в переходе метро «Парк культуры», можно назвать искусством, но и китчем его уже не назовёшь. И здесь, наверное, проблема в том, что настоящий добротный китч не стесняется своей сущности и выставляет её напоказ, а такие пейзажики берут от искусства его внешние черты и пытаются мимикрировать под него. Получается ни то ни сё и вообще какой-то обман. Но, может, это и действительно не китч, а просто плохое искусство?
Китч-арт как отдельное направление в мире постмодернизма абсолютно нов и даёт зрителям глоток свежего воздуха. Китч-арт своей неуемной и экзальтированной сентиментальностью вдруг погружает нас в детство, в 2007 год, в эпоху Барби и Братц, эпоху безынтернетья. Распятия Hypernormalisa и вправду сталкивают религию и пластмассовый мир, но ещё они привлекают вполне уставшего от постоянных концепций и идей зрителя своей простотой и кажущейся глупостью. Важно, что именно кажущейся, потому что тем временем объекты художницы современны, иллюстрируют её понимание окружающего мира и смыслово многослойны. Они позволяют зрителю как поверхностно ознакомиться с работой, так и очень глубоко.
Китч возвращает нас, по сути, в первобытную эпоху, где искусство было тесно связано с культом и религией. Он всегда обращается к объектам массового потребления и коллективного почитания, делая искусство доступным каждому. В то же время «высокое» искусство вроде бы требует единоличного контакта и уединённого созерцания, в чём-то противореча своей первобытной функции. А китч позволяет всё: ему можно молиться, его можно бояться, на него можно злиться, и ему можно радоваться. Китч всё простит. И здесь он чем-то схож с Богом.
ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале.
