«Только оказавшись в другой стране, начинаешь понимать значение и вес слова „идентичность“.» – интервью с Павлом Отдельновым

Павел Отдельнов — успешный российский художник, на счету которого многочисленные музейные проекты в России, Швеции, Южной Корее, Великобритании и Германии. В 2022 году он переехал в Лондон, где продолжает свою художественную практику. Люся Янгирова поговорила с художником о последних проектах, недавней выставке в России, впечатлениях от западного арт-мира и путешествиях.

Ты уехал из России в 2022 году. Прошло четыре года — как ты сейчас чувствуешь себя в Лондоне?

Мне кажется, что время как будто ускорилось. Иногда бывает трудно вспомнить, в каком году произошли те или иные события: в 2023 или в 2025.
Сейчас могу сказать, что у меня, наконец, получилось переключиться на вопросы, связанные с Великобританией. Меня заинтересовала тема послевоенных социальных утопий и история идеи государства всеобщего благосостояния. В этом я нахожу много параллелей с советским проектом. В апреле 2026 года я планирую открыть новую выставку о послевоенном социальном жилье в Великобритании.

Сейчас могу сказать, что у меня, наконец, получилось переключиться на вопросы, связанные с Великобританией.

Сейчас ты активно путешествуешь, посещаешь музеи и смотришь много искусства. Что это дает тебе как художнику? Расскажи про самые яркие выставки и проекты из последнего увиденного?

Это просто необходимая жизненная среда для меня как художника. Я всегда стараюсь находить что-то ценное даже в том, что мне не совсем близко, и стараюсь смотреть самое разное искусство. Мне, прежде всего, интересны проекты-исследования.

Из увиденного недавно я бы отметил биеннале в Ковентри и проект художницы Лии Гордон Monument to the Vanquished Peasant (можно перевести как «Памятник побежденному крестьянину»). Лия работала над ним несколько лет, подошла к теме с разных сторон, собрала невероятное количество материала. Этот проект очень хорошо структурирован и тщательно проработан. Лия выступила одновременно и как визуальный художник, и как фольклорист, и как антрополог.

Получился просто образцовый проект-исследование о том, что такое право человека на клочок земли. Я рассказал Лие о моем проекте «Промзона», а она поделилась, что сама провела детство в маленьком индустриальном городе рядом с Ливерпулем, где ее папа работал на химическом заводе, загрязняющем окружающую среду.

Я всегда стараюсь находить что-то ценное, даже в том, что мне не совсем близко, и стараюсь смотреть самое разное искусство.

Я очень люблю выставки в The Photographers’ Gallery. Недавно открыл для себя прекрасного фотографа Питера Митчелла, сделавшего фундаментальное исследование, посвященное снесенному жилому комплексу для рабочих в Лидсе. Отчасти эта серия фотографий и его книга вдохновили меня начать новый проект, посвященный истории социального жилья в Лондоне.

Ты подчеркиваешь важность исследования как художественного метода для себя и интерес к этому. Как ты оцениваешь свои последние проекты в этом контексте?

Мои последние проекты (Hometown и A Child in Time) стали более личными: про мой опыт советского детства, про мой город и мою семью. В строго академическом смысле их нельзя назвать исследовательскими, в них нет заявленных целей и методов. Скорее это попытка осмыслить личный опыт, который был частью коллективного.

Найти то, что в нем для меня до сих пор дорого и значимо, и что могло привести к таким катастрофическим последствиям, в которых мы оказались сегодня.

Твой основной медиум — живопись. Как она помогает решать тебе поставленные задачи, и можно ли, на твой взгляд, считать её одним из методов исследования?

Мне кажется, сама живопись как медиум прежде всего про личный опыт. Выбор визуального языка, сам процесс работы над ней, жест, касание, время, проведённое за её созданием — всё это делает живопись максимально субъективным высказыванием. Безусловно, она далека от языка академического исследования, которое строится на выверенных данных, со структурой и методологией, выводами и тезисами.

Живопись и исследование — как бы два максимально удалённых друг от друга полюса, и это мне кажется очень интересным. Подобная «несовместимость» продуктивна, потому что заставляет меня искать новые возможные и невозможные комбинации.

Мне кажется, сама живопись как медиум, прежде всего, про личный опыт. 

Кроме того, есть еще одно очень важное для меня свойство живописи. Это способ активного смотрения. В этом смысле сам живописный процесс становится формой исследования — не академического, а внутреннего, основанного на длительности, внимании и переживании опыта во времени.

В 2024 году ты показывал проект в «не-месте» (понятие «не-место» в активный дискурс ввёл французский этнограф Марк Оже (1935–2023); «не-места» — пространства краткого и анонимного пребывания: вокзалы, аэропорты, гостиницы и т. д.), лондонском зале ожидания Пекхэм-Рай.

В одном из интервью ты говорил о том, что подобные пространства для тебя особенно ценны. О лиминальных пространствах сейчас очень много говорят и в России, именно в контексте актуального искусства. Как бы ты описал своё отношение к месту, которое «не там и не здесь», пограничной зоне — в отношении твоего искусства и тебя самого?

Заброшенный зал старого вокзала оказался идеальным местом для моей выставки Hometown в 2024 году. Когда-то это был большой пересадочный узел, связывающий две железные дороги на юге Лондона. До сих пор с обеих сторон, прямо перед окнами, проходят поезда, и из этого зала можно выйти прямо на платформу. Через матовые окна видны силуэты людей, ожидающих поезд.

Это даже нечто большее, чем классическое «не-место» в понимании Марка Оже. Это заброшенное, оставленное людьми пространство посреди очень живой и шумной части города. Место, где могут поселиться призраки.

Всё это очень сильно резонирует с моим ощущением от этого большого города, в котором я сам, мое прошлое, моя история и моя страна — всё как будто стало призрачным. И в самих работах есть этот мотив: полупрозрачные портреты людей, исчезающие в пейзажах Дзержинска.

Все это очень сильно резонирует с моим ощущением от этого большого города, в котором я сам, мое прошлое, моя история и моя страна — всё как будто стало призрачным.

В Hometown есть раздел, посвящённый группировкам Дзержинска. Я давно хотел сделать что-то на эту тему, а в 2023 году прочитал сразу две прекрасные книги: «Жизнь по понятиям» Светланы Стивенсон и «Слово пацана» Роберта Гараева. Эти книги очень вдохновили меня, я сделал несколько масштабных работ.

В 2025 году по инициативе художницы Симы Васильевой мы с художниками, в основном из России, Турции и Ирана, в этом же зале сделали выставку «The Last Train», или «Последний вагон». Получился проект об отношениях со своим прошлым, о том, что мы привезли сюда с собой, о проблемах интеграции и идентичности. Стоит заметить, что только оказавшись в другой стране, начинаешь понимать значение и вес слова «идентичность».

Многие художники обращаются к преподаванию, делятся опытом. Как ты относишься к идее преподавания?

Подобные мысли меня периодически посещают. Раньше казалось, что мне это совсем не нужно. Но время от времени я провожу артист-токи в Институте современного искусства Иосифа Бакштейна и вижу живые отклики, слышу интересные вопросы от студентов. Это даёт ощущение быстрой обратной связи и как будто помогает самому лучше формулировать свои мысли. Надеюсь, будет возможность попробовать себя в преподавании. Осталось понять, кого и чему я мог бы научить.

Чем ещё ты занимаешься, помимо живописи? Возможно, попробовал себя в неожиданном качестве?

Неожиданно для самого себя я сделал анимацию для музыкального перформанса Евгения Бирмана. Евгений — композитор и режиссёр, он делает невероятные работы, в которых смешивает самые разные виды искусства, настоящий Gesamtkunstwerk. Он сделал документальную оперу, основанную на более чем ста интервью разных людей в России с рассуждениями о своей стране. На основе них он написал либретто для пяти голосов.

Саму оперу он собрал как православное песнопение с заглавиями «сугубая ектения», «тропарь», «панихида», «кафисма». Иногда вместо пения был свист, иногда происходящее напоминало авангардную «заумную» поэзию 1910-х. Евгений показал эту работу в Лондоне в 2023 году, тогда же мы с ним и познакомились.

В 2024 году он пригласил меня сделать визуальную часть для своей новой работы Vivacissimo. Я впервые в жизни сделал рисованную анимацию. Мне хотелось сделать её углём на бумаге, как это делал Уильям Кентридж. Я поставил профессиональный свет, зафиксировал на стене лист, установил камеру с дистанционным пультом. После каждого нового штриха делал снимок. Потом смонтировал видео из более чем 5000 снимков.

Мне очень хотелось анимировать образ катастрофы — это чёрное солнце, или «бездну». И одновременно соединить звук со сценическим действием, сделать что-то органичное музыке и самому перформансу. Эту анимацию показывали на презентации Vivacissimo в Новом здании Кунстхауса в Цюрихе, где кроме меня участвовали виолончелистка ЛиЛа и хореограф Кихако Нарисава, которая специально подготовила авторский танец.

Образ черного солнца повторяется во многих твоих работах последних лет. Откуда он появился и как ты его объясняешь?

Это одновременно бездна, воронка и инверсия солнца. Образ возник из ощущения большой нависшей беды. Не личной, а вселенской, непредставимо большой. Одновременно внешней и как будто внутренней. Такой, что ни на минуту невозможно обмануть себя, что всё хорошо, об этом нельзя забыть или перестать думать. И невозможно остаться вне её притяжения.

Такое горькое откровение, которому нашлась эта визуальная форма. И, как будто изобразив, назвав её, можно продолжать жить дальше. С осознанием и болью.

Такое горькое откровение, которому нашлась эта визуальная форма.

Какие у тебя впечатления от арт-среды в Лондоне? От актуального искусства? 

Здесь все устроено значительно сложнее, чем в России, сам арт-мир гораздо больше. В России можно запросто познакомиться и начать общаться с любым художником и куратором. Здесь это практически невозможно, так как любому подобному контакту должны предшествовать рекомендации и смол-токи. Люди очень чувствительны к невидимым границам и к privacy. 

Много того, что я в шутку называю “искусством доброты”. Если заглянуть в любой из многочисленных арт-центров, в районный или провинциальный музей — скорее всего прямо у входа будет оно. Нечто, сделанное вместе с местным сообществом, с детьми и людьми с ограниченными возможностями.

Этому всегда отводят специальное место. Как будто само общество требует от художника такого вовлечения и доступности, чтобы любой человек с детьми мог зайти на выставку или в музей и ему было бы чем заняться. Очень важная часть местного культурного кода — DIY, Do it yourself. Здесь всегда есть место любительскому. 

Люди очень чувствительны к невидимым границам и к privacy. 

В отличие от искусства на континенте, здесь не так часто увидишь масштабное и тщательно продуманное авторское высказывание. Но при этом есть несколько коммерческих и некоммерческих галерей, которые регулярно показывают очень качественные выставки. Из некоммерческих я бы особенно отметил South London Gallery, Camden Art Centre, Whitechapel Gallery, Raven Row, Gasworks; редкие, но очень хорошие выставки делает Pushkin House.

В Великобритании не так часто можно увидеть искусство, которое внятно выражает критическую позицию по отношению к текущим или историческим событиям. Сам статус художника здесь как будто чуть ниже, чем на континенте. Если это не выставка в Тейт, Hayward или Barbican Art Centre или подобном статусном месте, то она вряд ли будет замечена прессой.

Обозреватели больших СМИ не часто интересуются событиями в художественном мире, если это не какой-нибудь очередной «скандал» с Бэнкси. Даже маленькая районная газета, скорее всего, не станет писать о выставке в своём районе.

Распространённая практика здесь — когда художник сам оплачивает выставочный зал. И это часто объясняет, почему выставки здесь такие короткие. Почти никто из художников, если это не суперзвёзды, не живёт исключительно на доход с продаж.

Твой последний проект в Москве — «Места в первом ряду» — состоялся в конце 2025 года. Он перекликается с твоим большим проектом «Звенящий след». Как возникло это созвучие? Расскажи о нём, пожалуйста.

Проект «Места в первом ряду» придумала кураторка PollyT. Она попросила у меня разрешение показать репродукцию и видеопроекцию двух моих работ из «Звенящего следа».

Я предложил ей показать сами работы. Мы довольно подробно обсуждали с ней форму показа, в чём-то наши идеи расходились, но последнее слово в этом было за ней. Для меня это первый подобный опыт, когда кто-то другой решал, как будет выглядеть моя выставка. Но, судя по снимкам и отзывам, получилось удачно.

Полли придумала выставку, которая ставит вопрос о самой этичности позиции бездейственного наблюдения. Мне эта тема показалась очень созвучной, именно об этом я сделал крупноформатную работу The Show (2024), которую показал на моей недавней выставке Scenes from a Nightmare в Оксфорде.

Насколько тебе важно сейчас собственное присутствие в поле искусства в России?

Для меня очень важно поддерживать независимых кураторов, продолжающих работать в России. И вообще всех, к кому я отношусь с большим уважением. Что насчёт моего присутствия в российском поле искусства, то, наверное, хотелось бы присутствовать больше, но не уверен, что сейчас это возможно.

ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале.