Как авангардное искусство вновь обретает актуальность – и не в столичных кругах, а в региональной среде? Почему имя Ольги Розановой, одной из радикальных художниц начала XX века, было в тени, а сейчас звучит все громче? Полина Вахотина — основатель и директор книжного магазина Эйдос/букинист во Владимире, а также Розановского центра,— рассказывает, может ли городское сообщество заново открыть авангард и превратить его в живую часть местного ландшафта.
Наверное, самый простой вопрос. Как ты узнала про Ольгу Розанову? С чего все началось?
Об Ольге Розановой у нас практически никто не слышал, пока во Владимир не приехала Анна Бражкина (ученый секретарь Розановского центра): она открыла Владимирскую энциклопедию, и изумилась, что, оказывается, тут жила Ольга Розанова. Аня знала, кто она такая только потому, что серьезно интересовалась авангардом, в том числе не такими очевидными фигурами.
Во Владимире общее ощущение у тех людей, кто даже представлял, кто такая Розанова, было как о какой-то третьестепенной девушке из русского авангарда, которая забыта: можно про нее вспомнить, но ничего страшного не случится, если этого не делать.
Если ты себя ощущаешь культурно образованным человеком, в частности в области искусства, и не знаешь какую-то фигуру, то интуитивно думаешь ,что она не стоит внимания. Поэтому основным нашим усилием, когда мы подняли эту тему, было дать Ольге Розановой то место, которое она заслуживает, восстановить его.
До вас кто-то говорил об Ольге Розановой как о владимирской художнице?
Считалось, что она родилась в Меленках, провела детство во Владимире, но потом стала московской и питерской художницей, которая изредка приезжала сюда, во Владимир. Нашей задачей было вернуть Ольгу Розанову в контекст города как человека, который как минимум около половины работ написал здесь.
А как вы это выяснили?
Мы внимательно исследовали работы Розановой, сравнивали с её письмами, с известными выставками, в которых она участвовала. И становилось очевидно, что многие работы были написаны именно во Владимире – например, натюрморты. Она описывала свой быт в съёмных питерских квартирах так, что совершенно ясно – такие натюрморты там просто негде и не из чего было писать. Хорошей мастерской у неё в столицах никогда не было, а во владимирском доме именно эта утварь и цветы были естественными. Непонятно, где она рисовала супрематизм, так как сделать это можно было где угодно. А вот большая часть ее работ от 1910-1913 годов точно была написана во Владимире.
Ольга Розанова
А Ольга Розанова воспринимала себя как владимирскую художницу?
Она владимирский художник не потому, что так себя называла. «Владимирский художник» – это слишком локальное определение. Ольга Розанова была человеком мировой культуры, но при этом хотелось бы, чтобы люди во Владимире поняли, что это их художник тоже, что она близка именно к этому месту, как ни к какому другому – чтобы они это присвоили.
Как владимирцы относятся к деятельности центра?
С интересом. Я иногда читаю лекции, вожу экскурсии по розановским местам. Людям любопытно, что есть, оказывается, и такой фрагмент реальности. И он прямо здесь.
Мы постепенно внедряем художницу в ландшафт города. Проводим выставки, конференции. На последнем книжном фестивале мы в парке развесили напечатанные картины Ольги Розановой – получился целый уголок авангарда.
Как прохожие реагировали на картины?
Отлично. Прохожие фотографировались с ними, и было понятно, что это совсем другой опыт взаимодействия с авангардом, чем в музее – люди воспринимают его как органичную часть ландшафта. Надо так больше делать, и тогда отпадают вопросы, что это за искусство такое – оно просто становится частью города.
Бывает какое-то недопонимание авангарда?
Конечно, бывает, но оно не агрессивное. Сейчас люди воспитаны в такой среде, что все друг друга либо только поглаживают, либо отстраняются. Темы, из-за которых происходит так называемый срач, должны быть острые. А здесь ни политики нет, ни эпатажа, все уже привыкли к тому, что художники бывают разными. Если кто не понимает – дело или вкуса, или недостатка образованности. Вопросы искусства столетней давности для современного человека не имеют такой остроты, и странно было бы ожидать другого. Но наша задача – напомнить и объяснить, что за этими непонятными картинами – удивительный мир, достойный изучения, или хотя бы любознательного интереса.
Получается, фигура Ольги Розановой постепенно становится узнаваемой. Есть ли какие-то препятствия?
Художница вернулась в информационное поле, но, к сожалению, сама культурная политика Владимира очень косная. Она замшелая настолько, что потенциальным спонсорам невозможно объяснить, зачем нужно заниматься исследованием Розановой. В русской культуре международно признаны наши древние иконы и авангард. Все наши реализмы и классицизмы находятся в русле мировой истории, но где-то не в самом ее центре. Если мы берем первый русский авангард, то это явление мирового культурного уровня.
Но у нас принято манифестировать белокаменное зодчество, Андрея Рублёва и владимирскую школу живописи – и всё. Авангард на уровне культурной политики не существует вообще. Для местной власти это до сих пор что-то непонятное. С культурными олигархами нам тоже не везёт – им вообще искусство до лампочки, особенно такое, которое требует усилий.
Мы нашли дом Розановой, он существует. Его надо купить, вычистить и привести в порядок – это не такие уж неподъемные деньги. Но у нас, двух девушек, которые этим активно занимаются, на это средств нет. А те, у кого есть, — не видят в этом смысла и сиюминутной выгоды. Владимирская земля породила Розанову, но не смогла породить тех, кто был бы готов достойно хранить ее память, кроме как скромными усилиями исследователей.
А что происходит сейчас с домом Розановой?
Ничего. Там живут люди. Он в плохом состоянии, там социальный гнойник, антисанитария, ужасные условия. Мы хотели сделать из него музей, но без расселения это невозможно, а это, к сожалению, никому неинтересно.
То есть там даже таблички нет?
Табличку мы вскоре повесим. Но память об авангардистке Ольги Розановой должна быть не только в табличке.
Ольга Розанова хоть является одной из ключевых фигур русского авангарда, но все равно остается немного в тени. Связано ли это с ее ранней смертью в 32 года и с тем, что она не успела раскрыться?
Она отлично раскрылась, просто ее не фотографировал Наппельбаум, не рисовал Анненков, и она не тусила. Розанова считала это неважным. Она занималась искусством, а не самопрезентацией, но все же входила в эту тусовку. Она была важным человеком в художественной среде, но все понимали это изнутри. А вот выйти наружу так, как, скажем, Айседора Дункан, плясать так, чтобы всем было видно, ей было неинтересно.
Как думаешь, какое место авангард занимает в современности?
Судя по тому, сколько сейчас выставок на эту тему, и насколько они популярны и своеобразны, можно сделать вывод, что авангард в каком-то смысле остается современным искусством. В нем странным образом сочетается музейность и современность, потому что те векторы, в которых он развивался, актуальность свою не потеряли до сих пор.
Авангард можно рассматривать с разных позиций. Например, на нем можно учиться, его методы применяются и сейчас. В среде абстракционизма авангард по-прежнему находится в центре.
Как у них получилось настолько далеко все продумать? Прошло сто лет, а авангард все еще актуален.
Слом мира дает длинное эхо. Эти трещины между старым и новым никуда не деваются, и из них дует до сих пор. В эпоху авангарда действительно произошел слом, причем очень резкий. Когда начинаешь думать про эпоху модерна, про то, куда движется искусство, всегда возвращаешься к авангарду и этой оптикой пользуешься – иначе многое просто непонятно. Следишь дальше, как он трансформируется в конструктивизм, в Баухаус, в дизайн, опять возвращаешься, исследуешь его круги – в жизни искусства, в социуме, в философии. Авангард в этом смысле как магнит, который остается в художественном поле.
ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале журнала.
