Масло, поверхности, новые места, дети, кризисы и вера как рабочий метод.
В разговоре с Игорем Каплуном художница Татьяна Трунова говорит о том, как меняется взгляд в дороге, почему невозможно «не рисовать», чем помогают ковры, иконы и старые фотографии и как жить и работать, когда силы заканчиваются, а кисть всё равно берёшь в руки.
Расскажи, где ты училась и откуда у тебя появилась любовь к рисованию.
Я училась в Академии художеств в Петербурге, до этого — в СХШ, школе при Академии, и ещё раньше — в художественной школе. Родители у меня художники, поэтому я рисовала и очень любила всё это с детства. Даже в детском саду мне разрешали не ложиться на тихий час, а рисовать. С тех пор я так и рисую, пока дети спят.
Как так получилось, что твоим главным материалом стало именно масло? Многие художники меняют технику, а ты чаще меняешь поверхность — бумагу, ткань, холст, дерево. Почему именно масляная краска остаётся постоянной?
Никогда об этом специально не думала. Но правда, я люблю писать маслом, ещё и на масле — льняном. Раньше я работала и акрилом, и темперой, графику люблю, и масляную пастель, и тушь. Но с маслом я действительно сроднилась.
Мне вообще очень хочется поработать и в керамике, и с натуральными пигментами, как в настоящих иконах, и с тканью, и стены расписывать — много всего хочется.
Есть ли у тебя любимая краска или колорит, к которому ты возвращаешься независимо от задачи?
Не знаю, кажется, что нет. Но вот я сейчас специально посмотрела свои работы — и поняла, что почти всегда люблю кадмий красный светлый, ультрамарин, тёплый жёлтый, «индийскую жёлтую». Можно долго перечислять. Был когда-то период краплака. Был чёрный.
Как ты обычно работаешь: представляешь картину в голове заранее или всё происходит уже в процессе?
Представляю в голове одно — а происходит потом уже другое.
Как ты пишешь свои работы: на пленэре или в мастерской? И чувствуешь ли ты разницу между этими состояниями?
Раньше — всё детство и студенчество — я очень много рисовала с натуры и на пленэре. Потом был период, когда я рисовала только из головы: старалась ни на что не смотреть, не делать эскизов, или если делать — потом на них не смотреть, не обкладываться материалами и набросками.
Сейчас я это чередую. Долго настраиваюсь, много смотрю художников, вольно копирую то, что мне нравится. Хотя, когда надо было заниматься копией, я её ненавидела, не могла себя заставить. Иногда мне кажется, что перенасмотренность даже мешает, и надо, наоборот, меньше смотреть и больше делать — но я не знаю.
Конечно, разница есть. Я стала чаще фотографировать ситуации, думать, как я это сделаю, много присматриваться, рисовать в голове, иногда даже записывать себе подробно — каким цветом и как. В юности я, если честно, презирала или стыдилась работать с фотографией, а сейчас понимаю, что это тоже сложно и требует мышления.
Меняется ли твой подход, когда ты оказываешься в новом месте — свет, пространство, колорит, взгляд? И сложно ли браться за кисть в новых условиях?
Новые места обычно заставляют меня острее смотреть. Через рисование я воспринимаю и перерабатываю информацию, как будто полноценнее взаимодействую с миром.
Это можно сравнить с портретом: есть родные лица, которые ты сто раз рисовал, а есть новые — неизвестные. И, конечно, нужно время, чтобы глубже понять, как их увидеть, как будто найти свой ключ. Иногда вообще не понимаешь, как это увидеть: вроде красиво, но никак — ни съесть, ни выпить, ни поцеловать, как писал Гумилёв.
У тебя есть большие живописные серии — петербургская, грузинская, аргентинская. Что тебя пластически удивило в новых местах по сравнению с Петербургом?
Есть ещё индийская серия, но я её почти не выкладывала. Последние — это эти три основные.
Через рисование я начинаю понимать и любить то, что меня окружает. Я очень люблю Петербург, но чтобы полюбить Грузию и Аргентину, нужно как-то их себе «присвоить», увидеть.
К тому же Петербург очень многие художники рисовали близко и хорошо, я выросла с этим языком. А с Грузией и Аргентиной сложнее. В Грузии я жила в Боржоми — там горы и зима с кучей снега. В Аргентине — Мар-дель-Плата: белые домики, красная черепица, море, пальмы. К кораблям я так и не смогла подобраться, кажется. И к цветам тоже — хотя я пытаюсь.
Интересно ли тебе сознательно работать с темой места вокруг тебя?
Да, очень. Когда я просто любуюсь, долго не рисую или не понимаю как, я очень мучаюсь. В Крыму сначала вообще ничего не получалось, и я от этого страдала.
У тебя трое детей, включая совсем маленького. Как тебе удаётся сохранять силы и желание работать? Это потребность или возможность выделить время для себя?
Да, это потребность. Чтобы детям было хорошо, нужно, чтобы мне тоже было хорошо. Когда я об этом забываю, всем становится плохо.
Рисование — мой самый сильный ресурс. И зависимость, и потребность. За последние годы это ещё и стало заработком. Мне не хочется об этом думать, это отдельная тема, но это моя работа, мы на это живём — этого невозможно не сказать.
В чём ты находишь вдохновение сейчас?
Обычно в том, что меня окружает. Сейчас я много смотрю народное и наивное искусство: ковры, миниатюры, иконы. Я только недавно открыла для себя Pinterest — раньше это слово ассоциировалось у меня с чем-то попсовым, а оказалось, что там огромное количество близкого мне искусства.
Ещё мне очень важны старые фотографии, предметы.
Есть ли сюжеты, к которым ты всегда охотно возвращаешься?
Коровы, кони, дома у моря, деревья, дети.
Важно ли для тебя художественное сообщество? Относишь ли ты себя к какому-то кругу художников?
Сейчас я чувствую себя отколотой, потерянной. Раньше я ощущала себя частью петербургского сообщества. Но при этом мне очень дорого открывать через Instagram единомышленников по всему миру.
Когда много лет назад я открыла для себя Facebook, я сначала ужасно обрадовалась, что живых хороших художников так много, а потом даже огорчилась — что их слишком много.
Интересно ли тебе участвовать в выставках? Что для тебя выставочная деятельность?
Это меня очень поддерживает. Я вроде бы просто люблю рисовать, но всё-таки очень важно, когда это кому-то интересно. Когда есть зритель, динамика. И, конечно, всегда есть надежда, что на выставке что-то купят.
Где ты заметила больший интерес к своей работе — в России, Грузии или Аргентине? Работаешь ли ты на заказ?
Наверное, больше интереса я заметила в России и в Америке — кажется, там больше единомышленников.
На заказ мне сложно, почти не работаю. Иногда удавалось сделать что-то легко и с удовольствием — как будто втайне от мозга. Но в целом мне трудно что-то кому-то обещать, даже если заказ приятный.
Кто твои любимые художники? Менялись ли они со временем?
С детства я очень любила древних греков, постимпрессионистов, особенно Гогена почему-то, Петрова-Водкина, Федотова. Конечно, Матисса, Ван Гога. Иконы, деревянные скульптуры. Владимира Яшке, «Орефьевский круг», Владимира Шагина, Марке, Лапшина, Юрия Васнецова, Моранди. Конечно, их гораздо больше, и живых я тут даже не перечисляю.
Бывают ли у тебя творческие кризисы? И как ты из них выходишь?
Постоянно бывают. Я сейчас вот опять в кризисе и снова забыла, как из него выходить. Всё время наступаю на одни и те же грабли. Молюсь, если честно.
Есть ли проекты или работы, которые ты мечтаешь реализовать?
Да, довольно часто представляю себе росписи стен, керамику, кукольный театр.
ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале.
