В 2019 году в девятом выпуске журнала PARSE, посвящённом труду, вышла статья Лины Джуверович (Lina Džuverović) и Айрин Ревелл (Irene Revell) «Много блестящего хлама на свалке искусства: больной и не желающий продолжать работу куратор» (Lots of Shiny Junk at the Art Dump: The Sick and Unwilling Curator). В ней авторы рассматривают кураторское выгорание не как индивидуальную, а как структурную проблему художественной среды, в которой постоянное производство новых проектов, необходимость оставаться на виду и готовность работать сверх меры давно стали нормой. Для меня эта статья стала отправной точкой для размышлений не только о кураторском выгорании, но и о собственном отчуждении от художественной среды, частью которой я когда-то так хотела стать.
Впервые я прочитала эту статью около двух лет назад. Тогда она показалась мне чрезвычайно точной, но лишь недавно я почувствовала, насколько всё это касается и меня самой. После бесконечных переездов и четырёх подач документов на ВНЖ за последние три года я впервые за всё время работы в искусстве всерьёз задумалась о смене сферы деятельности. И хотя интерес к искусству и проектам, которыми я занимаюсь, никуда не исчез, накопившаяся усталость всё чаще заставляет меня думать: с меня, пожалуй, хватит. Конечно, не вся эта усталость связана непосредственно с работой. Но именно она заставила меня задуматься о том, сколько всего я привыкла принимать как неизбежную часть профессии.
Перечитывая статью, я остановилась на следующем предложении:
«К тому моменту, когда молодой куратор осознаёт, что успех в этой профессии неразрывно связан с готовностью вкладывать чрезмерное количество времени и энергии, уже слишком поздно». 1
И подумала, что, кажется, теперь и сама стала тем самым измотонным куратором.
Моим первым опытом работы в сфере искусства было волонтёрство в Государственном Эрмитаже в Санкт-Петербурге. Во многом это решение было связано с впечатлением, которое на меня произвела Manifesta 10 — десятая Европейская биеннале современного искусства, проходившая в Петербурге в 2014 году. Несмотря на многочисленные сложности, сопровождавшие подготовку проекта, мне кажется, что Manifesta оказала значительное влияние на художественную жизнь города. Примерно тогда же начали активно работать первые выпускницы программы «Кураторские исследования» факультета свободных искусств и наук, появлялось много интересных проектов. Всё это давало мне надежду на то, что Петербург становится активной частью мирового художественного процесса.
В 2020 году я и сама поступила на магистерскую программу «Кураторские исследования» в Смольном (отдельное спасибо моим прекрасным преподавателям за эту возможность!), а в 2021 году начала работать в петербургской галерее современного искусства NAMEGALLERY, где уже и оставалась до отъезда на учёбу в Европу осенью 2023 года.
Тогда работа в галерее казалась мне особенно ценной: на фоне того, как в музеях и других крупных художественных институциях оставалось всё меньше пространства для независимых высказываний, коммерческие галереи представлялись одними из немногих институциональных площадок, где ещё сохранялась относительная свобода. Впрочем, правила игры довольно быстро начали меняться.
Первый год работы в галерее был для меня почти эйфорическим. Наконец-то я могла не просто изучать современное искусство, но и непосредственно с ним работать, знакомиться с художниками и кураторами, наблюдать изнутри за жизнью петербургского арт-мира. Я многому научилась, но со временем начала замечать вещи, которые сначала казались особенностями конкретной галереи, а позднее обнаружились и в других местах.
Одна из главных проблем работы в искусстве, на мой взгляд, заключается в том, насколько нормальным стало размытие границ между работой и личной жизнью, а вместе с ним и неоплачиваемый труд. Фразы вроде «У вас нет выходных», звонки в воскресенье, сообщения поздно вечером с просьбой срочно сделать что-то, что совершенно спокойно могло бы подождать до завтра, воспринимаются как естественная часть профессии.
Иногда мне кажется, что некоторые институции в понимании трудовых отношений так и остались где-то в 1990-х. Особенно это заметно в представлении, что молодой сотрудник обязательно должен пройти через переработки, низкую оплату и другие трудности, поскольку старшие коллеги в своё время тоже через всё это проходили. При этом как будто совсем не учитывается, насколько изменились экономические условия. Подобные разговоры немного напоминают попытки объяснить старшему поколению, почему купить квартиру в 2026 году совсем не то же самое, что в начале 2000-х. Мне становится плохо, когда я смотрю на объявления о вакансиях в художественной сфере: от кандидатов требуют профильное образования, годы профессионального опыта и готовность выполнять обязанности сразу нескольких специалистов, предлагая взамен весьма скромную зарплату.
К этому добавляется множество негласных правил, о существовании которых узнаёшь уже в процессе работы, и постепенно возникает ощущение, что институция претендует не только на твоё рабочее время, но и на всё, чем ты занимаешься за её пределами. Например, работа в NAMEGALLERY в моём случае предполагала практически полный отказ от самостоятельной кураторской деятельности, поскольку даже приглашения сделать проект в другой институции не особенно приветствовались. При этом возможности роста внутри небольшой галереи довольно ограниченны, ведь следующая ступень после арт-менеджера, по сути, уже арт-директор, и получается довольно противоречивая ситуация: внутри галереи двигаться практически некуда, а развиваться профессионально за её пределами мешают негласные правила.
Поначалу мне казалось, что всё это связано с особенностями работы художественных институций в России, но после переезда в Вену я столкнулась практически с тем же самым. Я устроилась в галерею, художники и выставочная программа которой мне снова нравились, но, хотя я очень нуждалась в работе, продержалась там ровно месяц: слишком многое оказалось знакомым по Петербургу.
Одной из точек разногласия во время работы в венской галерее стал разговор с директором о моей должности. Я спросила, можно ли записать себя как «арт-менеджер», но ему это показалось слишком громким названием. Тогда я попросила перечислить обязанности арт-менеджера, и оказалось, что он описывает именно ту работу, которую я уже выполняла у него в галерее. Я так и не понимаю, в чём заключается особая честь называться арт-менеджером, если речь идёт просто о названии твоей работы.
Похожая история была у меня и в Петербурге. Когда я курировала выставку, мне зачем-то посчитали нужным напомнить, что я всё-таки «не как остальные кураторы». И в итоге всегда есть вот это чувство, что работая в искусстве даже право называться тем, чью работу ты уже выполняешь, воспринимается как признание, которое ещё нужно заслужить.
Сейчас я уже не так внимательно слежу за художественной жизнью России, как раньше, но всё равно замечаю, что от выставки к выставке повторяется довольно небольшой круг кураторских имён. И это не столько претензия к самим кураторам, которым, я думаю, тоже приходится непросто в такой конкурентной среде, сколько вопрос к тому, как вообще принимаются решения о приглашении специалистов. В каждой области есть свои специалисты, и трудно поверить, что одни и те же люди одинаково хорошо разбираются во всём, так что в итоге социальный капитал оказывается важнее профессиональной экспертизы.
Но есть и другая проблема: мы привыкли видеть несколько имён, хотя за каждой выставкой стоит работа гораздо большего количества людей. Особенно это заметно в крупных музейных проектах, где имя известного куратора выходит на первый план, хотя значительную часть работы выполняют другие люди. В галереях тоже не всегда понятно, кто за что отвечает. Например, на сайте галереи, где я работала, не были указаны ни сотрудники, ни их должности. Вроде бы в арт-среде все друг друга знают, и кажется, что этого достаточно, но мне кажется странным, что такая простая вещь, как публичное указание сотрудников и их должностей, до сих пор не стала чем-то само собой разумеющимся.
В конечном счёте вопрос не только в том, кто выполняет работу, но и в том, кто получает право говорить от имени проекта и накапливать профессиональный авторитет. И почему в среде, где критика власти и иерархий занимает такое важное место, само распределение признания так редко становится предметом обсуждения и реальных изменений?
Сейчас я работаю как независимый куратор, в основном с фестивальными форматами, и должна признать, что разница ощутимая. Неоплачиваемых переработок здесь тоже хватает, особенно в период подготовки фестиваля, но большую часть работы можно делать удалённо, а проектный формат позволяет свободнее распоряжаться своим временем и не быть привязанной к привычному графику пять дней в неделю. Уже одно это значительно облегчает жизнь. В галереях же к обязательной пятидневке нередко прилагается ожидание, что ты будешь доступна и в остальное время, хотя самого трудового договора ещё попробуй добейся. Однако более удобный формат работы не отменяет проблем, характерных для художественной среды. С грантовым финансированием становится всё сложнее, известные имена по-прежнему играют большую роль в привлечении внимания и ресурсов, а значительная часть работы остаётся за людьми, чей вклад редко получает должное признание.
Особенно удивительно наблюдать это в проектах, где есть и финансирование, и профессиональные связи, и, казалось бы, все возможности организовать работу иначе. Иногда я смотрю на них и думаю: ну тут-то уже что мешает? Но, видимо, наличие ресурсов само по себе ещё не означает готовности пересматривать привычные способы работы.
Чем больше у меня опыта сотрудничества с разными институциями, тем яснее становится, что проблема не сводится к отдельным галереям, руководителям или условиям конкретного проекта. Многие из этих противоречий заложены в самой логике работы современного арт-мира.
Один из механизмов, поддерживающих такую систему, Džuverović и Revell описывают через понятие hyper-production (гиперпроизводства). Современный арт-мир требует постоянного создания новых проектов, а остановиться означает рисковать своей профессиональной видимостью. Авторы задают простой вопрос: «Для кого всё это? И почему так быстро, почему так много?» . 2
Особенно точным мне кажется их сравнение работы молодых кураторов с религиозным служением, в котором новые идеи, время и даже возможности финансирования становятся своеобразными подношениями институциям. Любовь к искусству превращается в ресурс, а самопожертвование становится доказательством преданности профессии.
В качестве альтернативы исследователь звука Саломе Фёгелин (Salomé Voegelin) в книге Uncurating Sound: Knowledge with Voice and Hands («Звук вне кураторства: знание через голос и руки», 2023) предлагает переосмыслить кураторскую практику через заботу, совместную работу и возможность двигаться в другом ритме. Речь не просто о том, чтобы производить меньше проектов, а о пересмотре привычных принципов работы: кому принадлежит право принимать решения, чей опыт учитывается и как распределяется ответственность между участниками художественного процесса.
Мне очень близка эта идея, но здесь возникает вопрос: кто вообще может позволить себе такое кураторство? Само замедление тоже требует времени, сил и денег, иногда даже больше, чем привычные способы организации проектов. Чтобы отказаться от плохих условий, нужно иметь возможность какое-то время оставаться без работы. Чтобы замедлиться, нужно не бояться исчезнуть из профессионального поля. Получается, что даже отказ от изнурительных условий труда доступен далеко не всем.
В художественной среде, которая так много говорит о свободе, инклюзивности и необходимости пересматривать существующие иерархии, за профессиональным успехом нередко стоит не только и не столько качество самой работы, сколько способность приспосабливаться, терпеть, соглашаться на невыгодные условия, а иногда и откровенно унижаться ради возможности оставаться частью этого мира. Не меньшую роль играют социальные связи, финансовая устойчивость и умение убедительно себя представить.
При этом сами художественные институции нередко не только не пытаются противостоять существующему неравенству, но и воспроизводят его, предъявляя требования, соответствовать которым могут далеко не все. Те, у кого недостаточно ресурсов, чтобы выдерживать нестабильность и бесконечные компромиссы, постепенно оказываются за пределами институциональной жизни. Вместе с ними за её пределами остаются и их опыт, идеи и взгляды.
И в этом я вижу главное противоречие: среда, в которую многие из нас пришли ради возможности мыслить свободно, экспериментировать и подвергать сомнению существующие правила, сама слишком часто требует готовности этим правилам подчиняться.
Фото из личного архива.
ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале журнала.
- В оригинале: “By the time a young curator realises that success in their line of work is inextricably linked to their willingness to overinvest time and energy, it is too late”. ↩︎
- В оригинале: “Who is it all for? And why so fast, why so much of it?” ↩︎
