В галерее pop/off/art открылась выставка одного из живых классиков постмодернизма — Ростислава Лебедева. В экспозицию вошли работы 2025 — начала 2026 годов в узнаваемой манере, смешивающей образы из классики европейской культуры, поп-арта и советских плакатов. Вместе с Евгением Наумовым выясняем, зачем опять хоронить XX век, причем тут меметика Докинза и симулякры Бодрийяра.
В 1909 году московский промышленник и меценат Сергей Щукин заказал Анри Матиссу два огромных панно для украшения лестницы своего особняка. Перед отправкой в Москву картины выставили на Осеннем салоне 1910 года, и публика, не сумевшая опознать в этих «диких» произведениях то, что принято считать искусством, зашлась в ярости.
Под впечатлением от скандала, раздутого газетами, Щукин даже думал отказаться от работ, однако современный читатель средств массовой информации прекрасно знает, что картины «Музыка» и «Танец» — шедевры, прочно вписанные во все учебники истории искусства, украшение коллекций московского ГМИИ им. Пушкина и петербургского Эрмитажа.
Воспитанника академии искусствознания сейчас скорее может возмутить соединение узнаваемого образа памятника мировой культуры с силуэтами Мии Уоллес и Винсента Веги из «Криминального чтива» — образами массовой культуры, давно ставшими интернет-мемами. Но это уже проблемы академиков — вечно они не поспевают.
Художественный метод Ростислава Лебедева можно смело назвать постмодернистским. Он иронически деконструирует метанарратив истории искусства, сваливая в одну кучу классиков высокого модернизма, советские агитационные плакаты, фигуратив, абстракцию, героев поп-культуры. В современном медиаполе эти визуальные артефакты больше не связываются последовательными процессами постепенной эволюции.
Теперь это ризома, в которой все составляющие оказываются равноправными узлами необъятной сети. Так, в картине «Танец и музыка» художник соединяет картину начала XX века с поп-культурой 90-х, и оба этих «мема» выступают вполне равноправными участниками композиции. Подобный эффект становится возможным в том числе потому, что современный любитель искусства воспринимает и наследие Матисса, и фильмы Тарантино через экран своего телефона.
Для него это равноценная зрительная информация. Более того, работы классика фовизма за счет своей узнаваемости достаточно часто становятся основой для пародий, где оригинальные герои картины замещаются скелетами, котами, смешариками… Современный обитатель визуального континуума давно преодолел дистанцию между собой и памятниками мировой культуры. Для него и Матисс, и Леонардо, и Малевич — авторы заготовок для собственного эксперимента.
Посетитель выставки «Реквием по модернизму» вольно или невольно, осознанно или нет вовлекается в игру по угадыванию источников цитирования. Радость узнавания для зрителей Ростислава Лебедева сродни интеллектуальному азарту, а взаимодействие с картиной напоминает поиск «пасхалок» в произведениях поп-культуры.
Внимательный и осведомленный зритель, обнаружив даже самую очевидную отсылку, получает награду в виде микродозы дофамина — это радость от того, что «я достаточно образован, чтобы это понять».
Считается, что высокая культура требует постоянного новаторства, а любая попытка использовать чужой художественный язык мгновенно получает статус «китча». «Даже мой пятилетний ребенок сможет так же», — говорит карикатурный профан; «Но зато Матисс сделал это первым!» — отвечает карикатурный носитель знания.
На выставке «Реквием по модернизму» констатируется невозможность произвести что-то принципиально новое, буквально происходят поминки по модернизму. Однако и здесь Ростислав Лебедев не оригинален, и его «реквием» оказывается просто еще одним в бесконечной череде подобных.
Он даже указывает на автора первого такого «реквиема», представившего в одном из Салонов «Завтрак на траве», часть фигур которого была позаимствована с гравюры по рисунку Рафаэля. И понявший это зритель получает очередное дофаминовое поощрение.
В некоторых случаях фрагменты разрозненных визуальных произведений создают неожиданные смысловые рифмы, например, фигуры счастливых советских матросов становятся напоминанием о первоначальных вариантах «Авиньонских девиц» — работниц портового борделя.
Однако у произведений Ростислава Лебедева есть и третий слой иронии. Поняв, что художник приравнивает картину к мему, зритель получает возможность сделать еще один шаг назад и попытаться увидеть собственное априорное знание об искусстве. Одной из таких предустановок становится формула «живопись — это искусство». Созданное руками человека изображение, висящее на стене, мгновенно опознается как произведение искусства. И автор «Реквиема по модернизму» знает об этой особенности мышления и умело пользуется ей.
На протяжении XX века медиум картины последовательно уничтожался: сначала она стала беспредметной, потом была редуцирована до своих базовых элементов — плоскости, формата, размеров, цветовых пятен. Картины разрезали, приклеивали к ним объекты, создавали с помощью роботов-пылесосов, делали гиперреалистичными, имитировали на поверхности холста типографский растр.
Теперь живопись мертва, возможности ее обновления исчерпаны, и она всегда будет китчем. Однако — и в этом парадокс — живопись навсегда останется искусством и будет востребована коллекционерами, музеями и… зрителями. Искусство продолжает жить как мем, как знание об искусстве.
Искусство Ростислава Лебедева можно назвать симулякром, причем в самом строгом понимании этого термина Жаном Бодрийяром. Если классическое искусство было копией реальности, то картины Лебедева — это копия копии, которая мастерски маскирует отсутствие оригинала.
Художник умело эксплуатирует культурные установки зрителя, чтобы скрыть от него смерть искусства и превращение его в одну из разновидностей визуальной культуры. В этих координатах фильмы Тарантино, образ Микки-Мауса и герои советских плакатов становятся такими же интересными, ценными и уникальными, как «Авиньонские девицы», «Ночь над Днепром» и «Супрематический квадрат».
Осознав, что именно он сейчас произвел превращение набора визуальной информации в искусство, посетитель выставки «Реквием по модернизму» получает самый сильный дофаминовый отклик. Теперь он знает, что все это время руководствовался аксиомой «если это выглядит как искусство и демонстрируется как искусство…» и может продолжить эту мысль непривычным способом: «…возможно, это очень хорошая имитация искусства?»
Но лучшая имитация искусства мгновенно становится искусством. Модернизм убит! Да здравствует модернизм!
ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале.
