Александра Сыренова. От небольших московских выставок до Музея американского искусства Уитни: как сделать один из главных музеев Нью-Йорка доступнее для всех

В современном музее доступность искусства – это не роскошь, а часть культурной политики и институциональной ответственности. Сейчас инклюзивность среды активно внедряют в самых разных арт-пространствах по всему миру. 

Мы поговорили с Александрой Сыреновой, московской художницей и специалисткой в сфере современного искусства, которая создает передовые системы доступности в знаменитом Музее Уитни в Нью-Йорке. Она создает инфраструктуру, через которую люди с опытом инвалидности получают возможность иметь доступ к искусству.

В этом интервью мы обсудили, как работает система доступности в глобальном ключе, а еще – о личном опыте Александры, ее необычном творческом и профессиональном пути.

Каковы твои главные обязанности как специалистки по доступности в музее? 

Доступность строится на простой идее: ограничения создает не тело человека, а недоступная среда, то есть барьер находится в пространстве, а не в самом человеке. И почти все рано или поздно сталкиваются с опытом инвалидности – в детстве, с возрастом, из-за травмы или болезни, – так что вопрос не «если», а «когда». При этом этот опыт у всех разный, потому что накладывается на другие особенности – пол, расу, доход, – и здесь работает идея интерсекциональности (ее в 1989 году описала Кимберли Креншоу): разные формы неравенства пересекаются и создают уникальный опыт притеснения, не сводимый к сумме частей. Поэтому на практике доступность – это набор разных инструментов: тактильная графика, звуковые и словесные описания, жестовый язык, альтернативный текст и события, которые ставят опыт инвалидности в центр, а не на периферию. Все это требует бюджета и соответствующих навыков и экспертных решений, адаптированных под каждый отдельный проект, а также постоянной доработки по обратной связи от сообщества.

Деятельность отдела доступности, в состав которого я вхожу, включает три сферы.

Первая сфера – это институциональная доступность: ходить на разные совещания, смотреть на размер шрифтов, освещение в выставочном дизайне. Мой любимый пример выглядел так: для одной инсталляции нужны были металлические крепежи к полу. Моя задача была оценить цвет металла относительно пола и его контрастность, чтобы он был достаточно видим для создания наименьшей угрозы споткнуться.

Вторая сфера – это разработка и весь цикл элементов доступности. А что такое элементы доступности? Это собирательное название элементов, помогающих людям с опытом инвалидности взаимодействовать с искусством. При этом важно понимать, что это является не «заменой органа чувств», а полноценно, качественно иным опытом взаимодействия. Например, в звуковых описаниях мы можем упомянуть какой-то интересный факт о том, как был записан звук. Тактильная графика (метод перевода плоских изображений и текстов в рельефные), помогающая слепым и слабовидящим людям, находится в галереях постоянно.

Обычно она представлена только на экскурсиях для слепых людей, а у нас – в свободном доступе вообще для всех и пользуется огромной популярностью и среди посетителей без проблем со зрением. Например, сейчас мой приоритетный проект – тактильная графика для выставки Роя Лихтенштейна этой осенью, на которой можно проследить, как на протяжении его карьеры менялись знаменитые растровые точки, которыми художник писал свои картины. Это само по себе – образовательный материал. А в рамках внедрения тактильной графики мы будем использовать увеличенные объемные тактильные модели этих точек. Такие модели будут представлять интерес не только для слепых и слабовидящих людей, но и, например, для детей, которым тактильность также сильно помогает в восприятии.

Третья сфера – это программы. Мы организовываем регулярные программы на ASL – американском жестовом языке, вербальные описания, нейроинклюзивные семейные программы. 

Опиши свой типичный рабочий день. Из чего состоит твоя основная деятельность, чем занимаешься в перерывах, как организовываешь задачи для наибольшей эффективности?

Если погода позволяет, с утра я сажусь на летнюю веранду и посвящаю время своим личным делам. Например, в эту пятницу я провожу воркшоп для Bloomberg Arts Internship по профессиональным навыкам коммуникации, поэтому сегодня утром я готовлю материалы, над которыми мы будем работать. После этого я беру колд-брю и иду на работу в Музей Уитни.

Мой рабочий день начинается в половине десятого утра. Первые полчаса я провожу, читая письма. Мы коммуницируем по электронной почте, и у меня выстроена четкая граница не проверять рабочую почту вне работы. Также я веду бэклог в формате Excel-таблицы: горизонтально расположены проекты и большие задачи, а вертикально в колонках вверх идут конкретные действия. Сверху – цель по проекту, а действия, складываясь в башенку, поднимаются к ней. Как только действие выполнено, я переношу его в отдельную зону и раз в месяц переношу все выполненные задачи в другую таблицу, где я отслеживаю весь свой прогресс и пишу план дальнейших проектов. Я долго работала над личной системой, и это то, что работает для меня. 

Обычно каждый день стоят совещания разного рода, много пересечений с разными департаментами. Кстати, я бы сказала, что коллаборация – это то, что мне больше всего нравится в моей работе. 

На обеденный перерыв я обычно выхожу на свежий воздух. Из-за разницы во времени это еще и отличное время созвониться с друзьями и родными во время прогулки. Дальше я продолжаю работать. За полчаса до конца рабочего дня я просматриваю свою таблицу, вношу изменения, правки, новые задачи и начинаю закругляться.

После работы нет единого расписания: я хожу на уроки по танцам, в спортзал, встречаюсь с друзьями, хожу на выставки и в музеи, ну и, конечно, занимаюсь бытовыми делами. Вот так вот я живу.

Ты из Москвы – расскажи немного о своих проектах до переезда.

Моей последней ролью была позиция проджект-менеджерки в Арт-Фонде Даши Намдакова. Из основных проектов я занималась открытием неевропоцентричного Музея НИМА и организацией междисциплинарного фестиваля Тужи Арт в сотрудничестве с Московским музеем современного искусства (MMOMA).

До этого, в 2022 году в выставке «правды нет» в галерее JART, где я выступила сокуратором, я изучала идеи интерпретации и выставочного дизайна через кураторскую практику. Так, к примеру, этикетаж ко всем работам включал три интерпретации, одна из которых была авторской, а остальные – альтернативными, для дестабилизации авторитета институционального текста. Мой интерес в то время был сосредоточен на системе отношений между художницами и художниками, институциями и публикой, а также на том, как формируется доступ к искусству и на теме экономических барьеров на пути становления художником. Среди участников выставки были художники Диана Мачулина, Павел Отдельнов, Полина Штанько, Иван Горшков и другие.

Этому предшествовал кураторский проект «Проверка на прочность» в коллаборации с художницей Светой Керро. Мы отобрали произведения искусства, отвезли их в техническую лабораторию и буквально тестировали их прочность лабораторной техникой. Выставили останки работ горками на полочках рядом с их фотографиями в исходном виде. После этого нас обеих приняли в Творческий союз художников России. Именно этот проект обозначил то, как постепенно мой фокус сместился от индивидуальной художественной практики и рефлексии к работе с культурными системами и институциями.

До этого у меня была персональная выставка «INEMURI» (с японского – «присутствовать и спать») в галерее Угол в формате тотальной инсталляции. Там я фокусировалась на процессе засыпания и сна.

Еще я создала тотальную инсталляцию «Авангард для начинающих» в номере Art Hotel Mayakovsky в рамках выставки под кураторством Дарьи Мельниковой. Это была интерактивная инсталляция, в которой гостям предлагалось менять местами тактильные объекты, таким образом взаимодействуя с понятиями авангарда.

Я получила степень бакалавра по направлению «Современное искусство» в Школе дизайна НИУ ВШЭ, а еще раньше окончила гуманитарное направление Лицея НИУ ВШЭ.

Ты окончила Колумбийский университет. Что ты там изучала и как это привело тебя туда, где ты сейчас?

Да, в 2022 году я решила брать быка за рога и углублять свой интерес через магистерскую степень по арт-менеджменту в США и, немало удивив себя, поступила в Колумбийский – один из университетов Лиги Плюща, который находится в Нью-Йорке. Для меня это было резким погружением в незнакомую привилегированную среду ученых в престижном университете.

В университете я изучала Арт-менеджмент (на английском – Arts Administration). Это интердисциплинарное направление, нацеленное на подготовку специалистов в сфере искусства и культуры. Мой узкий фокус – это современное искусство. То есть я сосредоточилась на управлении институциями, фондами и политикой в сфере современного искусства.

Среди предметов был курс финансового учета, который преподают в рамках программы MBA в бизнес-школе, курсы анализа культурных данных и теории арт-менеджмента. Мы, например, проходили такие темы, как классические конфликты арт-директора и исполнительного директора, адаптивные переговоры и разрешение конфликтов из сегмента организационной психологии, исследовательскую деятельность, фандрайзинг, маркетинг в культуре и искусстве, культурную политику, а еще был курс по юриспруденции в искусстве, на котором мы изучали интеллектуальную собственность, а экзамен по нему длился 48 часов.

Я выпустилась из Колумбийского в 2025 году. Мое исследование, над которым я работала во время магистерской программы, было сфокусировано на структурных барьерах к внедрению практик инклюзии. Я опросила арт-менеджерок ведущих музеев Нью-Йорка: Музея американского искусства Уитни, Музея современного искусства (MoMA), Музея Соломона Гуггенхайма, Смитсоновского института – о том, с какими барьерами они сталкиваются в своей профессиональной практике и какие стратегии применяют для решения проблем. Итогом стала модель, разделяющая эти барьеры на макро-, мезо- и операционный уровни, а также отслеживающая их взаимодействия и пересечения. 

Мое исследование получило IP Honors Award 2025 от образовательной программы в Колумбийском университете. Результаты этого исследования я презентовала на ежегодной конференции NYCMER (New York City Museum Educators Roundtable – профессиональное объединение музейного образования Нью-Йорка). 

Стажировку в Музее американского искусства Уитни я получила еще во время учебы. Она прошла успешно, и после выпуска я получила предложение устроиться на работу в отдел доступности музея, где сейчас занимаюсь программами доступности и разработкой элементов доступности. Для меня важно, что моя работа позволяет людям получить опыт релевантного американского искусства, а также переосмыслять, как мы понимаем само американское искусство. 

Расскажи о вашей команде. Каковы ваши роли и что вы делаете вместе?

Отдел доступности входит в подразделение социального влияния и состоит из двух человек – меня и Божаны Коклиат, моей прекрасной коллеги и подруги, менеджерки программ доступности. Каждый семестр мы берем себе одного стажера. Я сама изначально была принята на стажировку. Божана больше занимается программами, а я – элементами доступности.

Есть ли отдельная подготовка сотрудниц и сотрудников Уитни по части работы с посетителями с инвалидностью?

Участвовала ли ты в создании тренингов для гидов, сотрудников зала, охраны? 

Я вхожу в рабочую группу по инвалидности – это рабочая группа с представителями из каждого департамента, созданная для решения проблем и развития нашего музея как лидера доступности. Но иногда я разрабатываю материалы для сотрудников – например, я создала гайдлайны для доцентов в отношении инвалидности, где были в основном социальные и культурные нормы. Например, среди прочего, там было прописано, что нельзя трогать людей без их разрешения, были рекомендации о том, как давать вербальную навигацию и как использовать язык, доступный, например, для нейроотличных людей. 

Как лично ты понимаешь термины «инвалидность» и «доступность»?

Инвалидность – это прежде всего идентичность, а также целая культура.

Есть такое понятие, как медицинская модель инвалидности, где инвалидность рассматривается как недуг, который нужно преодолеть. А есть социальная модель, где культурный опыт формируется не «заболеванием», а недоступной средой. Проблема не в том, что ты слабовидящая, а в том, что музеи обожают использовать мелкий шрифт на подписях и табличках.

Вообще, здесь стоит отметить, что недоступные пространства – это какое-то большое недоразумение. Значительную часть жизни большинство людей проводит в опыте инвалидности и нуждается в поддерживающих структурах, начиная с детства, когда мы полагаемся на средства мобильности (коляски), и заканчивая возрастом, когда сталкиваемся с естественными ухудшениями слуха, зрения и памяти. А также существуют хронические заболевания, травмы и прочее. Так что для меня недоступность – это огромная загадка: даже если вы полностью здоровы сейчас, вы во сколько лет планируете умереть?

Бывали ли ситуации, когда сохранность экспоната ограничивала доступность? Есть ли примеры, когда художник или куратор не соглашался на уступки ради доступности?

Здесь я сказала бы, что это феномен европоцентричной обсессии с монументами. Вот это самое желание увековечить, неспособность принять естественный ход вещей, распад и смерть всего как норму. Я думаю, нам стоит отдать больше приоритета самим людям и опыту взаимодействия с искусством. И да, конечно, многие организации имеют такую систему внутренней иерархии, где кураторский авторитет находится в приоритете.

Полная доступность зачастую означает сокращение сложных концепций. Где вы проводите границу между «искусство должно оставаться сложным» и «посетитель должен понять как можно больше»?

Я считаю это предубеждением. Это не вопрос «или», это вопрос «и». Мы можем иметь и то, и другое. Я не думаю, что доступность требует упрощения самого искусства – скорее, она требует расширения способов взаимодействия с ним. Моя задача – не убрать сложность произведения, а предоставить посетителям инфраструктуру для ее исследования на том уровне, который им доступен и комфортен. Граница проходит там, где объяснение начинает подменять собой личный опыт и интерпретацию зрителя.

А что вы делаете для нейроотличных людей?

До открытия музея мы устраиваем тихие часы: отключаем звуковые сигналы, предоставляем посетителям сенсорные игрушки (фиджеты) и используем социальные нарративы – истории с фотографиями, которые заранее показывают, как устроены пространство музея, маршруты и предстоящий опыт. Я сама в спектре и знаю по себе, насколько это помогает.

И в целом мы стараемся писать просто для всех посетителей, не только нейроотличных. Этикетаж в музеях должен не соревноваться с посетителем в эрудиции, а говорить на понятном и доступном языке, без академического пафоса и нишевых искусствоведческих терминов. Иначе это пахнет снобизмом, и большинство посетителей даже дочитывать до конца такое не будет. 

Спасибо тебе! И финальный вопрос: в какие моменты ты ощущаешь важность своей работы наиболее сильно?

Я существую в культуре доступности. И я очень люблю, когда мое окружение инклюзивно и принимает других полностью. С динамичной инвалидностью, например, мигренью, где твой уровень активности неровный и какие-то дни проходят тяжелее. С когнитивными особенностями, нейроотличностью, заиканием. В моем окружении принято не торопить людей, относиться уважительно, потому что никогда не знаешь, с чем человек живет, ведь многие состояния невидимы. И это норма для меня. Но иногда мой пузырь лопается, и я слышу на эту тему что-то крайне возмутительное.

Вот в такие моменты я вспоминаю, насколько важна моя работа.

ST.ART на каждый день: внеочередные материалы и заметки из сферы культуры — в телеграм канале.