18+
журнал о современном искусстве
18+

Нематериальный труд. Ильмира Болотян.

Думаю, что в проекте «Нематериальный труд» вы не столько «подводите под удар фигуру Художника с большой буквы и, одновременно – себя как художницу…» своим выбором «лирической героини» вашей работы, сколько себя как женщину и себя же как представителя современного московского арт-сообщества: «оптика проекта» видится мне обусловленной, в первую очередь, агрессией вашего «альтер-эго» по отношению к общности, вытесняющей вас за свои желанные пределы, во-первых – по объективным причинам – как женщину, беззащитную «перед неизбежным», и, во-вторых – как представителя современного московского арт-сообщества, в котором единицы сегодня принадлежат к той экономически благополучной прослойке общества, представители которой могут полноценно пользоваться услугами индустрии красоты. В этом смысле перед зрителем в вашем проекте вновь «страдающий художник» (уже не с большой буквы), один из блистательной плеяды русских «страдающих художников» последних десятилетий. Как вы полагаете, может ли русский художник, чей творческий опыт ценен для вас, не быть «страдающим» сегодня (или завтра), может ли актуальный русский художник сегодня не подводить под удар себя ни в каком смысле? Может ли такой художник быть вами?

Для начала надо рассказать, что это был за проект, чтобы читателю было ясно, о чем, вообще, речь. С конца 2018 года до открытия персональной выставки «Нематериальный труд» в Московском музее современного искусства в 2019 году я участвовала в своем собственном эксперименте, который также можно назвать «партиципаторным проектом»: сделала все, что можно было, чтобы стать моделью, не обладая необходимыми для этого параметрами, а также изучила ряд женских сообществ вокруг моделинга и индустрии красоты. Мой метод можно назвать документальным, так часто делают документальное кино, не обусловленное заказом или финансированием. Автор едет на место и\или внедряется в какую-то среду и идет от материала, то есть создает свое произведение не по заранее продуманному плану, а ориентируясь на те ситуации, с которыми он столкнулся. Так и я начала с того, что просто стала троллить агентства и модельные школы, предлагая им себя в качестве ученицы и модели. Довольно скоро я пошла учиться в Дом моды Славы Зайцева, на курс возрастных моделей и встретила там женщин 35+, которые мечтали о такой карьере всерьез. Их серьезность столкнулась с тем, что, на самом деле, никто их в этой индустрии не ждал, и даже курсы не обеспечили им финального публичного выхода на подиум, зато руководство разрешило нам снять фильм в помещении для уроков. Получилось видео, в котором участницы долго готовятся к своему выходу на маленький учебный подиум, рассуждая о том, зачем им, вообще, карьера модели, выходят на него – и мы видим, что да, они не модели и вряд ли ими станут. Но при этом они артистичны, обаятельны, каждая по-своему – и в финале мы даем длинные молчаливые видеопортреты каждой. Я принимала участие в этой съемке и как героиня, мне важно было не вставать в позу наблюдателя. Это только одна часть работы.

В других сообществах я взаимодействовала с женщинами, открывшими свои курсы по похудению, косметологами, в конце концов, участвовала в модельной школе действующих моделей Саши Сергеевой и Даши Кашириной, у которых была иллюзия, что модельную индустрию можно изменить. 

Что касается «страдающего художника», то – это образ скорее уже мифический, хотя его активно эксплуатируют, например, в активистском искусстве. «Страдающий художник» возник в романтизме, продолжил свою жизнь в модернизме и доживает свое в героическом активизме (в том, где важна фигура именно одиночки, восставшего против системы). Что с ним будет дальше, не знаю. Скорее всего, трансформируется, так как архетипичность – свойство культуры. «Страдающий художник» – это Ван Гог и подражающий ему Петр Павленский. Другой тип – авторы, которые страдающим делают и зрителя. Например, если мы представим себя зрителем ранних перформансов Марины Абрамович, когда она обнаженной лежала на кусках льда, пила сильнодействующие таблетки или съедала банку меда – художница тут и сама «страдала» (хотя, на самом деле, работала), и зрителя выводила на такой тип конфликта, чтобы страдание от того, что он видит, побудило его прервать перформанс. Я себя в такой ряд авторов поставить не могу, потому что тогда действовала бы иначе. Чтобы стать «страдающим художником» во время «Нематериального труда», мне нужно было бы обнародовать в режиме реального времени свои тесты модельной диеты и сообщать публике, что происходит с моим организмом, когда я кормлю его одной овсянкой; писать жалобные посты о том, что меня не берут в модели, а бодипозитив, на самом деле, не существует, как это заявляют некоторые фэшн-издания; показывать, как я обливаюсь потом в фитнес-зале, и т.п. 

Хотя вы точно отметили, что есть некий элемент «страдания» в том, что я все-таки все это с собой проделывала добровольно, но это изначально не было предметом ни моего исследования, ни всего проекта, ни выставки. Нам с куратором Оксаной Поляковой хотелось проявить те процессы нематериального труда, с помощью которых любые модели (а сейчас это – все, кто постоянно демонстрирует себя в социальных сетях) создают свои нематериальные продукты (имидж, контент и т.д.). И провести параллель между моделями и художниками. На контрасте часть работ была сделана как раз материально (графика, объекты, распечатанные фото).

В проекте «Нематериальный труд», как и в проекте «Свидание в музее», за формой «исследования» явно прослеживаются обличительные интонации, таковы, очевидно, те интенции, с которыми вы приступаете к проекту, в котором больше черт «разоблачения», нежели «исследования». То есть вы выступаете с позиций безусловной полезности вашей деятельности для социума, как художник, вскрывающий и, возможно, даже исцеляющий неисчислимые язвы общества. Отделима ли эта внутренняя необходимость быть полезной от вашего художнического «альтер-эго»? Может ли актуальный для вас русский художник сегодня не держаться за видимость (или действительность) своей социальной полезности, быть анти/а-социальным, не исцелять ничьих язв (но, возможно, наносить), не лечить общество ни в каких смыслах?

«Обличительные интонации» – это ваша интерпретация, их там нет и не могло быть. Тот эффект, который я стараюсь вызвать у зрителя – это всего лишь зависание между двумя противоположными побуждениями: засмеяться ему над участниками моих проектов или заплакать; осудить автора или поразиться его наглости. Заявить в 36 лет, имея при этом немодельную внешность, что ты модель – это наглость. Заявить, что ты арт-коуч в сообществе, где вопрос продвижения и денег неприлично обсуждать открыто, тоже наглость. Наконец, вместо свидания устроить экскурсию по выставке современного искусства – по крайней мере, немилосердно для того, кто пришел на встречу с другими намерениями. Мои проекты возникли из того, что Клер Бишоп, описывая любые партиципаторные вещи, назвала «социальным любопытством». Я намеренно шла в те группы и в те области, в которых не разбиралась и была новичком, потому что мне это действительно было интересно.

Что касается полезности для общества, то я считаю, что отдала и отдаю свой «долг» научными работами и кураторскими выставками, поддерживающими женщин и начинающих авторов, лекциями и своей работой. Искусство никаких социальных проблем не решает, кто бы что ни говорил. Максимум (и это не мало) – оно делает видимым, заметным то, что у общества на периферии. 

Может ли художник не лечить «язвы общества»? Да как хочет. В истории искусства накопилось множество проектов, в которых художники брали на себя функцию государства и в одиночку хотели решить проблемы бездомных, мигрантов, сирот или секс-работниц. Однако действеннее было бы устроиться социальным работником. Я не играю в такие игры, все участники у меня из среднего обеспеченного класса. Я никого не спасаю. Единственное, что я делаю – открываю двери в современное искусство тем, кто не планировал с ним знакомиться, через доступные средства: экскурсии (как в «Свидании в музее»), сторис и посты в инстаграме (как в «Агентстве продвижения художников»), совместные съемки и выступления (как в «Нематериальном труде»), любой уровень участия в моих проектах. Это инклюзия в широком смысле слова – на выставке были перечислены все косметологи, тренеры, стилисты и другие специалисты, кто помогал мне в «Нематериальном труде». Зачем я это делала? Просто мне было интересно взаимодействовать именно с этими группами людей и сделать выставку именно про них, обычных работников красоты.

В этом проекте вы явно противопоставляете себя (и сочувствующего вам зрителя) большой группе людей, профессионально вовлеченных в создание множественных «лже-идеалов» современной телесной красоты. Причем к последним понятие «художник» в традиционном (и не только) звучании применимо гораздо более, нежели к вам, в частности, по следующим критериям: «созидательности» их труда в противоположность вашему (иначе говоря, они предлагают новые социально значимые тренды, их суммарная деятельность формирует «проект» завтрашнего общества, вы же критикуете этот «проект», не предлагая ничего взамен), широте влияния (с большим перевесом в их пользу), наличию относительно стабильного рынка и спроса на товар (также не в вашу пользу). Существует ли и значима ли для вас эта конфронтация? Может ли актуальный для вас русский художник сегодня влиять на аудиторию более обширную, чем арт-сообщество, не подводя при этом под удар ни себя, ни своей доли в пространстве искусства?

Такой конфронтации я в проекте не вижу, но и ничьих иллюзий подпитывать не хочу. Все, что нужно знать о модной индустрии: стандарты были, есть и будут; никакого бодипозитива, на самом деле, нет (модели плюс-сайз точно также должны быть определенных параметров и сидеть на диете, которая не позволит им похудеть); моделью действительно нужно родиться, а потом много трудиться, но во времена соцсетей каждый человек – модель. Взамен я предлагаю не доверять тому, что транслируется извне, не доверять стопроцентно и своим представлениям о себе (в сети множество пабликов, где обычные женщины выставляют свои фото в надежде, что их отберут в качестве моделей), а тщательно исследовать любую область, в которую вы хотите попасть. Это только звучит элементарно. На самом деле, мало кто это делает. 

Наконец, самый главный посыл проекта «Нематериальный труд» – быть обычным, средним нормально! Поэтому и альтер-эго во всех трех проектах, от которых мы сегодня говорили, у меня было «обычная женщина».

Read next